Кто из нас не толерантен – мы или они?

У большинства мигрантов нет никакого желания меняться

Отчего это так бывает, что присутствие одних мигрантов служит раздражающим фактором, а других – нет? Когда это закончится? Однажды я задал этот вопрос в своем блоге и получил ответ: «Когда сблизятся культурные уровни». То есть когда они, приезжие, станут как мы, коренные.

Когда они станут говорить без акцента, начнут одеваться, как мы, приобретут привычку ежедневно принимать душ и пользоваться дезодорантами, начнут вести себя естественно и непринужденно, оставаясь при этом вежливыми и предупредительными, а также избавятся от манеры размашисто жестикулировать и обращаться друг к другу на повышенной громкости.

Оглянувшись вокруг, видишь, что да, тех, кто сделал все это, уже достаточно много, и их присутствия не замечаешь, то есть они не напрягают. Но других, которые и не думали меняться, гораздо больше. В местах, где они живут и работают, наверное, нет достаточных условий (душевых, постирочных и т. п.). Но не видно также желания измениться и у них самих. Насколько нам известно, не существует законов, которые обязывали бы их учить русский язык. Где, скажите мне, вечерние курсы по русскому языку, у которых толпились бы мигранты? Их нет.

Нет законов – нет и стимула. В какой-то момент они понимают, что можно жить и так. Разговаривать только со своими, ходить группами, селиться анклавами. В результате мы получаем устойчивые образования, замкнутые в себе и отвергающие внешние воздействия. В этих анклавах действуют свои законы и свое «правосудие», ими управляют свои «власти», только номинально подчиняющиеся властям официальным.

Нечто подобное наблюдалось до середины позапрошлого века в Российской империи, когда пришедшие из Польши евреи селились своими общинами, именуемыми кагалами, в местечках в пределах черты оседлости. Что творилось внутри кагала, власти не знали и особо не интересовались, до тех пор, пока однажды не осознали, что там их власть заканчивается, там чужая территория и чужие правила, непонятные и таинственные. После этого кагалы были запрещены, евреев обязали выучить русский язык и они постепенно ассимилировались с коренным населением.

Конечно, то, что мы видим сейчас, глядя на иностранную рабочую силу, – не кагал. Но это где-то близко. Более того, раздаются голоса, что иностранная рабочая сила нам нужна, что без нее не обойтись, а значит, не нужно от нее требовать ассимиляции, пусть живут как живут.

В этих утверждениях ложными являются сразу два положения. Обойтись без нее мы можем, если станем использовать точно такую же свою безработную рабочую силу из российских регионов. И ассимилировать иностранцев непременно нужно, если мы не хотим проблем с ними в будущем. Да и самим коренным жителям гораздо спокойнее и приятнее иметь дело с ассимилированными мигрантами, чем с не являющимися таковыми. Проблемы, ясное дело, будут, уже сейчас они есть. Но лучше, чтобы они были мелкими и бытовыми, чем крупными и межэтническими.

Несколько последних примеров из повседневной жизни. Еду в маршрутке, сзади звонит телефон, его хозяин, щуплый азиат, отвечает на звонок и начинает длинный разговор громким каркающим голосом, который кажется нестерпимым в тесном пространстве «газели». Затыкаю уши наушниками с музыкой, но голос доносится и сквозь них. В плеере внезапно садится батарейка, а азиатский разговор все продолжается и становится еще визгливее. Мысленно припоминаю все нецензурные слова, которые приходилось слышать ранее, и примеряю их к говорящему – подходят ли? Пару раз оглядываюсь на него и бросаю красноречивые взгляды – нет, не понимает. Соседи начинают ерзать, но все почему-то стесняются сказать ему, чтобы говорил потише или вообще замолчал, подождал, пока приедем. А вы говорите, нет у нас толерантности – вот же она!

Или вот, минувшим воскресеньем выхожу из метро. У торгового центра собралась толпа азербайджанской молодежи, человек тридцать. Стоят на проходе, всем мешают, что-то обсуждают и, кажется, чего-то ждут.
- О, драчка будет! – роняет какой-то подросток, проходя к магазину.
Останавливаюсь, жду, потом иду в магазин и где-то через полчаса выхожу. «Драчки» все нет, только проходящий наряд милиции шуганул собравшихся, и теперь они сидят на ограде вдоль газонов. На лицах напряженность, взгляды настороженные. Заметив, что я их разглядываю, начинают разглядывать меня. Подождав еще немного, иду домой с мыслью, что они определенно представляют собой проблему, и таких куч молодежи мне прежде не приходилось видеть в этом районе. Что же из этого следует?

Термин «толерантность», а вернее, «уровень толерантности», все чаще становится критерием оценки качества совместного проживания представителей разных национальностей на одной территории. Социология говорит о толерантности как о терпимости к чужому образу жизни, поведению, обычаям, верованиям. Ключевое слово здесь — терпимость.

Но достаточно ли просто быть терпимым и не преследовать тех, чей образ мыслей и действий отличается от твоего? Терпимость — это путь к социальной стабильности, однако ведет ли умение терпеть того, кто тебя раздражает, к диалогу и взаимной интеграции, к сглаживанию противоречий?

В идеале всеобщая толерантность должна смениться на мирное соседство и взаимную интеграцию через общий труд. Тогда у мигрантов появятся обязанности и ответственность по отношению к стране, принявшей их.

Пока же практика подтверждает, что нет у мигрантов и их детей желания принять ту самую толерантность — выучить русский язык и перестать ныть по поводу отсутствия равного к себе отношения. Подразумевается, что толерантными должны быть только мы. Но разве это не взаимный процесс?