Крах изоляционистов

Весной 1922 года Советской России удалось преодолеть международную изоляцию

Панорама порта в Генуе, Италия. Современный вид. Фото из журнала «Историк»

Запад, до этого не считавший для себя возможным вступать в контакты с Советами, вынужден был пойти на попятную. Символами успеха первых советских дипломатов стали два слова – «Генуя» и «Рапалло».

Путь к успеху был дол­гим и сложным. К кон­цу 1921 года советское правительство, образо­ванное после прихо­да большевиков к власти, все еще оставалось непризнанным подавляющим большинством стран. Впро­чем, на Западе скорого падения боль­шевистского режима уже не ждали. Напротив, с  каждым месяцем уве­личивалось число европейских поли­тиков, осознавших то, что никакая экономическая блокада не заста­вит Кремль капитулировать и сдать­ся на милость «цивилизованного Запада». Самой прагматичной оказалась Великобритания, которая к это­му времени уже вовсю торговала с большевиками, хотя по-прежнему отказывала их правительству в юри­дическом признании.

Приглашение в Геную

В начале 1920-х годов многие государ­ства Европы с трудом приходили в себя после Первой мировой войны. 1922-й от­крылся тем, что на состоявшемся в Кан­нах заседании Верховного совета Антан­ты решено было провести весной в Генуе международную экономическую и фи­нансовую конференцию. В  резолюции, принятой 6 января, предстоящая встре­ча была названа «неотложным и необ­ходимым шагом на пути к экономиче­скому восстановлению Центральной и Восточной Европы».

Победившие державы Антанты пригласили в Геную страны бывшего Чет­верного союза, потерпевшие пораже­ние в войне, – Германию, Австрию, Венгрию и Болгарию. Впервые принять участие в международной конферен­ции предложили и Советской России, которая проводила новую экономи­ческую политику. Кое-кто на Западе, утверждал партийный деятель, большевик Карл Радек, увидел в этой поли­тике отказ «советского правительства от всякого социалистического строи­тельства». В телеграмме, направленной организаторами конференции в Мос­кву, говорилось, что «было бы чрезвы­чайно желательно для всех союзных держав, чтобы во главе советской деле­гации был гражданин Ленин».

Советское руководство, выступившее с идеей проведения подобной конферен­ции еще 28 октября 1921 года, приня­ло приглашение. Обнадеживал первый пункт каннской резолюции, гласив­ший: «Нации не могут присваивать себе права диктовать другим принципы, на основе которых они желают организо­вать свою систему собственности, свою внутреннюю экономическую жизнь и свой образ правления. Каждая стра­на в этом отношении имеет право изби­рать для себя ту систему, которую она предпочитает». Это открывало возмож­ность отстаивать на конференции инте­ресы РСФСР и пресекать покушения на суверенитет молодого государства.

Впрочем, председатель Совнаркома Владимир Ленин в Италию не поехал, хотя решением Политбюро ЦК РКП(б) он был назначен председателем делега­ции. Из Москвы в Геную под началом наркома иностранных дел РСФСР Ге­оргия Чичерина отправились диплома­ты Леонид Красин, Максим Литвинов, Адольф Иоффе и Вацлав Воровский. В состав делегации также входили пред­ставители советских республик (Хри­стиан Раковский, Ян Рудзутак, Буду Мдивани, Нариман Нариманов, Алек­сандр Бекзадян) и эксперты (экономист Николай Любимов, бывший царский дипломат Юрий Соловьев, бывший во­енный министр Временного прави­тельства генерал-майор Александр Вер­ховский). Секретарем делегации стал Борис Штейн.

Ленин, выступавший 27 марта, в день отъезда делегации, с политическим от­четом ЦК на XI съезде партии, заявил: «…в Геную мы идем не как коммуни­сты, а как купцы. <…> Мы идем в Геную с практической целью – расширить тор­говлю и создать условия, при которых бы она наиболее широко и успешно раз­вивалась». Был у вождя большевиков и другой интерес. Советское правитель­ство нуждалось в юридическом призна­нии и в установлении дипломатических отношений с ведущими западными го­сударствами. Генуя давала на это шанс…

Лондонский меморандум

Тем временем в  Европе кипели не­шуточные страсти. Не успели высо­хнуть чернила на каннских докумен­тах, как заявили о себе противники любых компромиссов с новой российской властью. Особенно много их было среди французов, быстро забыв­ших слова маршала Фердинанда Фоша: «Если Франция не была стерта с лица земли в 1914 году, то прежде всего она этим обязана России».

Согласившийся на созыв Генуэзской конференции премьер-министр Фран­ции Аристид Бриан считал, что «Рос­сия не является страной, которой мож­но пренебречь». Но когда он понял, что его готовность к поиску компромиссов в отношениях с Москвой не найдет под­держки в парламенте, то подал в отстав­ку. К власти пришел Раймон Пуанка­ре, который, как отмечал французский историк Франсис Конт, «неизменно от­казывался поддержать… идею компро­мисса с большевиками». Пуанкаре сра­зу предупредил британского коллегу Дэвида Ллойда Джорджа, что Франция покинет конференцию, если англичане предложат де-юре признать РСФСР.

В конце февраля Ллойд Джордж спешно прибыл в Булонь. Там британ­ский и французский премьер-мини­стры договорились перенести откры­тие Генуэзской конференции с первых чисел марта, как предполагалось из­начально, на 10 апреля, предварив ее совещанием экспертов в Лондоне. Им было поручено выработать рекомен­дации по части материальных претен­зий Антанты к России.

28 марта эксперты из Великобрита­нии, Франции, Италии, Бельгии и Япо­нии представили свои предложения. Лондонский меморандум включал 61 статью. Во вступлении высокопарно и лицемерно говорилось об озабочен­ности судьбой русского народа и стрем­лении помочь России восстановить раз­рушенную войной экономику. Однако эти предложения необходимо было держать в тайне от Москвы вплоть до начала конференции в Генуе. Почему?

Дело в том, что государства Антан­ты готовили правительству большеви­ков крайне неприятный сюрприз. Для оценки величины обязательств России перед иностранцами и определения по­рядка их погашения меморандум пред­усматривал создание Комиссии русско­го долга. Назначение ее председателя поручалось Лиге Наций, членом кото­рой РСФСР не являлась. В  дополне­ние к такой комиссии планировалось создать смешанные третейские суды, которые должны были заниматься урегулированием долгов России.

Доктор экономических наук Вален­тин Катасонов по этому поводу пишет: «Слово “смешанные” камуфлировало тот факт, что контроль в судах также был за иностранными представителями. Это была откровенная попытка поставить нашу страну под внешнее управление, лишить ее национального суверенитета. После определения сумм долгов предла­галось все обязательства РСФСР офор­мить в виде единых облигаций. Вместе с тем эти бумаги должны были быть но­минированы в разных валютах с учетом стран – держателей долгов. Облигации должны были быть обеспечены, как ска­зано в документе, “всем достоянием Рос­сийского государства”».

Лондонский меморандум предписы­вал Кремлю руководствоваться в эко­номической политике отнюдь не национальными интересами России.

Остановки в Риге и Берлине

В день принятия меморандума ни­чего не знавшая о нем советская деле­гация приехала в Ригу. Здесь 29 мар­та состоялась конференция глав внешнеполитических ведомств Латвии, Эстонии, Польши и  РСФСР. 

Политический плакат 1920 года. Худ. В.Н. Дени. Фото из журнала «Историк»

Участники Балтийской конферен­ции высказались за упрочение мира в Восточной Европе и активизацию торговых отношений. «Это было по­бедой Москвы, поскольку резолюция
содержала призыв к юридическому признанию Советской России», - кон­статирует американский историк Тимоти Эдвард О’Коннор.

Следующим пунктом маршрута советской делегации стал Берлин. Чичерин рассчитывал склонить Германию к дипломатическому призна­нию РСФСР и урегулировать основ­ные спорные вопросы. Для давления на немцев можно было использовать 116-ю статью Версальского договора, которая позволяла России требовать от Германии выплаты репараций. Прав­да, и у той были свои аргументы и претензии. Они касались национализиро­ванного большевиками германского имущества.

В ходе переговоров в Берлине сто­роны к согласию так и не пришли. Глава МИДа Веймарской республики Вальтер Ратенау надеялся, что в Генуе сможет облегчить возложенное на его страну бремя репараций.

6 апреля российская делегация при­была в небольшой городок Санта-Мар­герита, расположенный в 30 км от Ге­нуи, и остановилась в отеле «Палаццо империале». Вопреки предсказани­ям газет, большевики предстали пе­ред взыскательными европейцами не в красных рубахах и сапогах гармош­кой, а одетыми так, как подобает ди­пломатам. В ресторанах они пользова­лись вилками и ножами и оставляли чаевые.

Обмен претензиями

Конференция с участием 29 госу­дарств и 5 британских доминионов открылась под председательством премьер-министра Италии Луиджи Факта 10 апреля в 15 часов 5 минут под сводами старинного палаццо СанДжорджо. Символичным было то, что экономический форум начал работу в Зале сделок.

Георгий Чичерин, произнесший свою речь сначала по-французски, а  потом по-английски, заявил: «Рос­сийская делегация явилась сюда не для того, чтобы пропагандировать свои собственные теоретические воз­зрения, а ради вступления в деловые отношения с правительствами и тор­гово-промышленными кругами всех стран на основе взаимности, равноправия и полного и безоговорочного признания». Далее он подчеркнул, что Советская Россия готова предоставить иностранцам «под обработку милли­оны десятин плодороднейшей земли, богатейшие лесные, каменноугольные и рудные концессии».

Выступление советского нарко­ма произвело хорошее впечатление и было встречено аплодисментами. Посол США в Италии Ричард Чайлд доложил в Госдеп: «При открытии Генуэзской конференции ярких высту­плений не было, за исключением речи Чичерина».

Посланцы Страны Советов продол­жили удивлять европейцев и дальше. Когда Ллойд Джордж предложил об­судить рекомендации экспертов, отра­женные в Лондонском меморандуме, делегация РСФСР потребовала дать ей время на их изучение. Почувствовав, что ситуация развивается не по запла­нированному Западом сценарию, бри­танский премьер решил сменить фор­мат общения. Он пригласил наших дипломатов в свою резиденцию на вилле Альбертис для неофициальной встречи.

14 апреля Чичерин, Литвинов и Красин переступили порог виллы, где подверглись массированной обра­ботке: в течение двух дней их убеж­дали принять рекомендации Лондонского меморандума. Несмотря на то что «вечеринка» считалась «частной», протокол на ней велся. Согласно ему, на решающем заседании, открывшем­ся 15 апреля в 16 часов 30 минут, при­сутствовали 28 человек: 10 делега­тов (3 - от России, по 2 - от Англии, Бельгии и Франции, 1 – от Италии), 11 экспертов, 6 секретарей и 1 пере­водчик. Но заставить российскую сто­рону признать долг в 18,5 млрд золо­тых рублей все же не удалось. Более того, советские дипломаты выдви­нули контрпретензии, предложив Антанте возместить потери, связан­ные с интервенцией и экономической блокадой, в размере 39 млрд золо­тых рублей. Услышав такое, оппонен­ты раскрыли рты. Переговоры зашли в тупик.

Раппальская встреча

Затянувшаяся «вечеринка» на вил­ле британского премьер-министра не на шутку обеспокоила немцев. Когда же один из участников итальянской делегации конфиденциально сообщил им, что русские могут признать дово­енные долги и оплатить их с помощью долгосрочных обязательств при усло­вии, что союзники признают де-юре большевистское правительство, не­мецкие переговорщики бук­вально запаниковали.

Воспользовавшись этим, 15 апреля наши дипломаты сделали коллегам из Герма­нии предложение, от которого те не смогли отказаться. Во время встречи с  членом немецкой делегации Адоль­ фом фон Мальцаном Христиан Раковский по­ставил вопрос ребром: если Берлин не подпишет договор с Мо­сквой, тогда он должен быть готов к  тому, что РСФСР потребует репара­ций за военный ущерб. По словам Ра­ковского, французы уже посоветовали оплатить царские долги за счет гер­манских репараций. Немцам было о чем поразмыслить.

Однако времени на раздумья у них не осталось: в ночь на 16 апреля Георгий Чичерин позвонил Мальцану, пред­ложив ему приехать к 11 часам утра в «Палаццо империале» для перегово­ров. Далее последовало ночное сове­щание германской делегации, позднее названное «пижамным». На нем было решено подписать документы, разра­ботанные еще на берлинской встрече.

Советско-германский договор был за­ключен в курортном городке Рапалло, расположенном неподалеку от Генуи, в пасхальное воскресенье 16 апреля. Стороны установили дипломатиче­ские отношения, отказавшись от всех взаимных претензий. Прорыв внешне­политической блокады Советской Рос­сии стал свершившимся фактом.

17 апреля заместитель наркома ино­странных дел РСФСР Максим Литви­нов, телеграфируя в Москву, не скры­вал удовлетворения от проделанной работы: «Наши полуприватные перего­воры с Верховным советом [Антанты. –О. Н.] вселили тревогу в души немцев, и Ратенау ни жив ни мертв прибежал к нам вчера и предложил, не сходя с  места, подписать то самое соглаше­ние, от которого он уклонился при на­шем проезде в Берлине».

Заключение договора между Совет­ской Россией и Германией явилось неприятным сюрпризом уже для Антанты. Пророчества ряда запад­ных экспертов, что в Генуе больше­вики пойдут на все, что от них потребуют, не оправдались. Юрий Соловьев, дипломат с мно­голетним стажем, резю­мировал: «…Генуэз­ская конференция имела для мно­гих ее участников неожиданные результаты: вместо общего междуна­родного договора, имевшего целью закрепить столь же­ланное Парижу под­чинение России Европе, был заключен Рапалльский советско-германский договор, явившийся первым серьезным ша­гом по пути умиротворения, хотя бы и неполного, между частью Запада и Советской страной». 

Итоги Генуэзской конференции подготовили признание РСФСР де-юре ведущими западными державами и сделали более заметной роль Москвы в международных делах.