«Останешься ли живой в этой буре?..»

Солдаты шли на войну с захватчиками, зная, что погибнут; выжившие считали, что случилось чудо

- Я родился в Севастополе 24 июня 1925 года. У нас была самая обычная семья — родители и нас двое: я и мой брат Володя, который был старше меня на несколько лет. Жили мы на Большой Морской. Лет двадцать назад я оказался в Севастополе, но на месте нашего дома, конечно, уже все совсем по-другому. А до войны мы там жили в доме вместе с семьей тети Нади - маминой сестры, которая в войну там же и погибла… Но в Севастополе мы прожили только до 1938 года, потому что отца по работе перевели в Одессу, и мы переехали туда в двухкомнатную квартиру по улице Кирова, 80, которая сейчас, как и раньше, называется Базарная. Это самый центр, совсем недалеко от железнодорожного вокзала.

В 4-й средней школе окончил восемь классов и потом меня мой приятель Николай Остапенко затянул за компанию поступать в индустриальный техникум. Поступили, но проучились всего год, как началась война…

- Как вы узнали о ее начале?

- Услышали по радио сообщение.

- Некоторые бывшие одесситы в своих интервью для нашего сайта признаются, что в городе ходили слухи о скором начале войны.

- Может, среди взрослых такие слухи и ходили, но среди нас, пацанов, нет. Во всяком случае, я ничего подобного не слышал. Но у нас был такой патриотический подъем, это что-то… Помню, я ходил и просился в армию, умолял призвать, но меня не брали: «Ты еще слишком молод, подрасти вначале!».

К началу войны брат уже служил срочную во Владивостоке, но потом их часть перебросили на фронт и все что нам удалось потом узнать, что Володя погиб еще в 41-м… И отец в самом начале войны тоже чуть не погиб. Он же у нас был моряк, плавал на гражданских судах. Насколько я помню, состоял в штурманской группе. И однажды во время бомбежки их корабля он был тяжело ранен и его отправили в госпиталь в глубокий тыл, так что в оккупации мы остались вдвоем с мамой. Правда, какое-то время Одесса еще держалась. Но многие сразу кинулись уезжать, особенно евреи, потому что где-то они прослышали, что фашисты их будут поголовно убивать, но далеко не у всех была такая возможность. А как-то утром проснулись, смотрим, по улицам румынские солдаты ходят…

- Как вы прожили почти три года оккупации?

- Тяжелейшее было время… И неспокойное, то тут, то там стрельба, вечно кого-то гоняли, правда, публичных казней лично я не видел ни разу. Но помню, например, что по городу бегала одна сумасшедшая с простыней - румыны убили ее сына. Конечно, про партизан в катакомбах мы слышали, и я бы к ним тоже ушел, ведь настрой был очень боевой. Да где их искать и куда обратиться?

Поэтому просто жили, а фактически выживали. Я учился в техникуме, но в свободное от учебы время старался любыми способами хоть немного заработать.

- Разве при румынах техникум работал?

- Вот точно не скажу, всю ли оккупацию или нет, но какое-то время точно работал. Причем там преподавали почти все те же самые учителя, что и до войны, только румыны, конечно, повыгоняли неблагонадежных и евреев.

А после учебы я ходил в порт и зарабатывал на погрузочно-разгрузочных работах. Но совсем немного, хватало только на то, чтобы купить хоть немного мамалыги… И еще я немного сапожничал, меня этому отец еще до войны учил. Сам делал дамские туфли, продавал их на базаре и этим немного зарабатывал. А мама зарабатывала гроши тем, что стирала людям. Жизнь и сама по себе была очень тяжелая, так еще и румыны житья не давали. Издевались, потом трудовую повинность какую-то придумали, гоняли нас в поля собирать урожай.

Еще что они придумали — уговаривали добровольно вступать в РОА. Их штаб находился в высоком здании на углу Ленина и Дерибасовской. Помню, там еще висел огромный плакат: «Юноши и девушки, вступайте в Добровольческий российский легион!», что-то такое. И я вам скажу, что определенный соблазн был, потому что мы все ходили вечно голодные, плохо одетые, а тех, кто согласился и вступил, хорошо кормили и снабжали. Правда, среди моих знакомых таких, кто начал сотрудничать с оккупантами, не было, но я видел, что по улицам некоторые наши ходили в немецком обмундировании и с оружием, и таких людей я особенно боялся. Зато на фронте власовцев в плен не брали, сразу расстреливали…

- А в оккупации вы знали, что в мире творится: где фронт, где наша армия?

- Еще в школе я занимался в кружке радиолюбителей и в войну собрал себе приемник. Потихоньку слушал его и рассказывал ребятам новости, пока меня кто-то не заложил. Видимо, кто-то из соседей подслушал, что я слушаю радио, и доложил куда следует, потому что за мной пришли румыны и потащили в «Сигуранцу» (тайная политическая румынская полиция, которая на оккупированных территориях боролась с партизанским движением и подпольем. — Прим. Н.Ч.)

Но пока катил туда свой приемник, он у меня был на такой тележке, то по дороге я пальцами незаметно рвал соединения. Пришли туда, вызвали специалистов, те посмотрели: «Неисправная самоделка!» и присудили какой-то штраф. Объясняю им: «У меня денег нет совсем, я же учусь, сапожничаю помаленьку». И тогда меня просто так отпустили. Только дали пару раз по заднице и даже вернули радиоприемник. А я пришел домой, исправил и опять стал его слушать. Но, конечно, гораздо более осторожно, чем до этого.

- О судьбе одесских евреев вы знали?

- Откуда? Ведь о том, что их поголовно уничтожают, нигде официально не сообщалось. Но, помню, я слышал рассказы людей, что зимой фашисты их грузили на открытые платформы и поливали водой...

- Как проходило освобождение города?

- Запомнилось, что перед самым освобождением в Одессе появились какие-то казачьи объединения власовцев. Эти бандиты ходили по домам и издевались над людьми, грабили, стреляли почем зря, но потом и они ушли. Я же все это время сидел дома и боялся даже нос высунуть на улицу. А как пришли наши войска, то уже где-то через неделю меня призвали и направили в 237-й запасной стрелковый полк куда-то в сторону Николаева.

Нас там называли «чернорубашечники», потому что все время обучения мы провели в своей домашней одежде и только перед самой отправкой на фронт нас обмундировали как положено. И еще вначале нам устроили проверку, выявляли, кто чем занимался в оккупацию. Помню, что некоторых мы недосчитались… В общем, где-то месяца два там пробыли, научили пользоваться оружием, дали самые основы общевойсковой подготовки, потом обмундировали, приняли присягу и на фронт…

И я попал служить в отдельную зенитно-пулеметную роту 416-й стрелковой дивизии, которая располагалась по Днестру на юге Одесской области. В роте было около двадцати пулеметов ДШК и примерно полторы сотни человек. И пока месяца три стояли там в обороне, изучали матчасть, вели боевую подготовку, ну и, конечно, исполняли свои прямые обязанности - прикрывали наземные части от налетов немецкой авиации.

- Приходилось немецкие самолеты сбивать?

- Конечно, сбивали. Точно уже не вспомню сколько, но за все время при мне, т. е. до самой Победы вся рота сбила около десяти вражеских самолетов. Правда, какой именно расчет сбивал - непонятно. Ведь все же стреляли, и как потом разберешься? А однажды на Одере сбили даже не самолет, а летающую бомбу. Под конец войны немцы использовали такие против нас. Начиненный взрывчаткой корпус бомбардировщика цепляли к истребителю, пилот которого и направлял его на цель. И вот однажды один такой летел на нас. Мы, конечно, открыли по нему ураганный огонь и он как шарахнул… Никто не погиб, но нас разбросало в разные стороны, а я так прямо кувырком летел. В нас полетели поршни, винты, все что угодно. И мы потом думали, что же это за техника такая у немцев появилась.

- Где вам пришлось воевать?

- Участвовали в тяжелых боях в Молдавии, а за освобождение Кишинева наша дивизия удостоилась благодарности Верховного главнокомандующего. Кстати, первым советским комендантом Кишинева был назначен заместитель командира нашей дивизии генерал-майор Зюванов (Зюванов В.П., урожденный Эйбат Атамоглан оглу Эйбатов (1898-1959), советский военачальник. За годы войны на фронте был трижды ранен и контужен. Похоронен в Баку на Аллее почетного захоронения - прим. Н.Ч.).

С боями дошли до Прута, но в сентябре нашу 5-ю ударную армию перебросили под Варшаву. Оттуда на Вислу, и запомнилось, что там было так холодно, что шинель примерзала к земле… А потом началось наступление и после мощнейшей артподготовки мы быстро пошли вперед.

Шли с боями по Польше и Германии, но 18 апреля меня ранило. Уже в пригородах Берлина в одном месте нас начали обстреливать из фаустпатронов, и когда ранило моего товарища, я к нему подбежал и за руку потащил за собой в окоп. Потом смотрю, а ему голову снесло, но он еще пару шагов пробежал.

Огонь не ослабевал, и мы попрятались в небольших углублениях. Когда ранило нашего повара, я его потянул, тут опять шарахнуло и меня ранило осколком в левую часть поясницы. Последнее, что помню, как нас подхватили санитары. И все, пришел в себя уже только в медсанбате. Помню, очнулся: непривычно тихо, никакой тебе стрельбы, лежим в большой палатке и кругом только окровавленные люди.

Лечился в медсанбате месяца полтора. Мое ранение оказалось вроде и не тяжелым, но коварным. Мне потом из-за него присвоили 2-ю группу инвалидности. Там же в медсанбате встретил Победу. Все обнимались, целовались, поминали погибших. И стрельба, стрельба, стрельба кругом. Машины подъезжали, из них бросали нам консервы, печенье, конфеты и крики: «Братцы, война закончилась!» Я мог бы лечиться и дальше, но попросил врачей, чтобы меня побыстрее выписали, так хотел вернуться в свою роту. Потому что у меня там все были друзья, а те, кто постарше, считали меня своим сыном и очень любили и оберегали. Я же совсем молодой пацан был.

Меня действительно выписали и я в Берлине нашел свою роту. Вы себе хоть представляете, что значит в те дни найти в Берлине свою часть?! Но мне повезло. Еще в пригородах Берлина я вдруг увидел на одной повозке знак нашей дивизии - квадрат и в нем шестерка. Спрашиваю его: «Ты из 416-й?» - «Да, браток. Садись, конечно, подвезу!» Тогда мы все были как родные, стояли друг за друга, каждый хотел помочь товарищу.

Вот так я вернулся в свою роту и прослужил в ней еще месяц-полтора. А дальше получилось так. Еще во время войны я познакомился с одним артистом, который до войны работал в Одесском оперном театре. У нас сложились добрые отношения и когда вскоре после Победы у нас решили создать ансамбль 5-й ударной армии и начали набирать в него людей, которые имели склонность к этому делу и что-то умели, то он рассказал обо мне и меня приняли. Ведь я же еще до войны любил участвовать в художественной самодеятельности, а в ансамбле меня назначили конферансье. Просто потому, что я был достаточно грамотный. И еще пел в хоре. Петь я любил, даже на фронте мы порой собирались, пели боевые песни: «Если завтра война, если завтра в поход», «Катюшу», но кто-то один непременно немцев на прицеле держит. Помню, еще в обороне на Днестре где-то рядом постоянно звучал негромкий тенор нашего наводчика Ивана Левченко, который пел под гитару. Но однажды его песня оборвалась навсегда… И когда хоронили его в дубраве на берегу Днестра, наш ротный Юрий Джафаров вручил гитару Василию Друмя: «Береги ее! И неси песню дальше в память о друге…». В общем, прослужил в этом ансамбле несколько месяцев и потом демобилизовался из армии.

- Какие у вас боевые награды?

- Непосредственно за фронт у меня орден Красной Звезды и медали «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина» и «За победу над Германией».

- За что вам вручили орден Красной Звезды?

- За разведку, в которой мы уничтожили немецкий штаб. Это случилось уже где-то в Польше. Мы только-только выбили немцев из какого-то местечка, но командование решило, что нужно отправить разведку. Нас построили: «Кто хочет пойти в ответственную разведку?» Многие подняли руки, не только я, но решили отправить нас троих - самых молодых.

И вот там, в разведке, кто-то из нас услышал в сторонке немецкий разговор. Подползли туда, там домик. Как потом выяснилось, это был домик лесника, семью которого полностью вырезали. А метель такая, что вблизи ничего не видать. И один из нас, цыган, такой шебутной парень, который ничего не боялся, заколол в дверях часового, и после этого мы кинули внутрь гранаты. Оттуда дым пошел и когда все затихло, мы вошли. Там оказалась радиостанция и человек шесть-семь немцев. Дострелили тех, кто еще шевелился, забрали документы, какие нашли, и вернулись в роту.

И всем троим за эту разведку вручили по ордену, хотя на словах сказали так: «За эти документы положено наградить лучше, но вы же были в оккупации…». Не скрою, было очень обидно. Никак не могли понять, что за недоверие, ведь нас же проверяли.

- А еще вам самому пришлось убивать?

- Так я же вначале воевал и наводчиком, и прицельным, и стрелять приходилось сколько угодно. Ведь наша рота в наступлении шла в головной колонне и расчищала путь остальным частям дивизии. Когда нагоняли немецкие колонны, то прямо с ходу стреляли по ним. Доходило до того, что завидев наши «студебеккеры», немцы чуть ли не разбегались, до того боялись. Ведь ДШК - это очень грозное оружие. У него же такие патроны, что если пуля попадала в грудь, то легкие вылетали через спину.

- А вы сами на фронте надеялись выжить?

- Я был уверен, что рано или поздно погибну. Потому что очень многие из моих товарищей погибли и то, что я выжил, это просто случайность. А может, это мама за меня слишком усердно молилась? Кстати, когда я уходил на фронт, то мама мне на прощание дала крестик и комплект нательного белья. Но в запасном полку была такая вшивость, что просто не описать. Вши просто житья не давали, так я в один момент не выдержал, залез в какой-то окоп, разделся, белье аж черное было, все кишело вшами… Там и бросил его, хоть и жалко было, ведь мама так мучилась, пока сшила мне его. Без него, конечно, не так тепло, но зато и вшей гораздо меньше. Вообще, на фронте было очень много вшей, и чего мы только не придумывали, чтобы от них избавиться. В основном прожаривали белье в бочках, но потом начинается - кто-то не может одеться, потому что ему досталось чужое белье меньшего размера. А крестик я все время носил на шее и никто и никогда не делал мне замечаний. Даже знал молитву «Отче наш», но никогда не молился.

- Но самый явный случай, когда могли погибнуть, вы можете выделить?

- Да сколько угодно таких было. Просто мне везло и я остался жив, а сколько моих товарищей погибло... Порой случалось так, что его голос еще в ушах звучит, а его самого уже больше нет. Особенно в наступлении много гибло, люди падали и падали кругом.

- В таком случае хотелось бы вам задать один из важнейших вопросов нашего проекта: у вас тогда не было ощущения, что мы воюем с неоправданно высокими потерями? Что людей у нас не берегут?

- Случаев, чтобы людей вот так зря посылали на убой, лично я не помню. Но вот когда брали Берлин, то тут уже людей не жалели, бросали их как семечки, лишь бы взять раньше, чем союзники… Об этом все говорили, кому пришлось там воевать.

- Хотелось бы узнать о вашем отношении к Сталину.

- При нем была жесточайшая дисциплина и единоначалие. С одной стороны, это хорошо, но с другой были и явные перегибы и несправедливость. Вот, например, если человек был в оккупации, то ему нет доверия. Разве так можно?! Но я согласен, что без Сталина мы, скорее всего, не победили бы в войне. Потому что вера в него в то время была просто непоколебимая. И когда мы шли в бой, кричали «За Родину! За Сталина!», это правда.

- Но в последнее время принято считать, что все успехи «кровавого сталинского режима» обусловлены лишь его чрезмерной жестокостью. Вот вам, например, приходилось сталкиваться с особистами?

- Так они же везде были, и в частях, и в госпиталях. Смотрели, нет ли самострелов. И некоторых выявляли и забирали в штрафные роты, но меня не трогали, потому что у меня было не пулевое, а осколочное ранение.

Но нужно честно признать, что каждый из нас боялся, чтобы… не оступиться. Что-нибудь сделать не так или просто сказать, потому что среди нас были люди, которые постоянно докладывали куда надо. Помню, Куценко был такой, и мы все знали, что он стучал. Но, может, это и правильно? Потому что среди нас находились и такие, которые могли заявить даже такое: «А при румынах мне лучше жилось!» Вот и думай потом, что у него на уме…

- Почти все бывшие фронтовики признаются, что им пришлось присутствовать при показательных расстрелах.

- И мне однажды пришлось. По-моему, еще в Молдавии вдруг ночью подняли все полки нашей дивизии. Народу тьма, а никто ничего не знает. В этой темноте погнали куда-то в сторону леса, и когда стало светать, всех выстроили у оврага у выкопанной могилы. Привезли какого-то солдата в белой нательной рубахе, брюках и сапогах, с непокрытой головой. И тут военный прокурор начал читать: «Такой-то и такой-то, родом оттуда-то, неоднократно бежал с позиций на фронте. По приговору военного трибунала за измену Родине приговаривается к высшей мере наказания. Приговор привести в исполнение!».

Построили расстрельную команду с винтовками, залп, а он стоит. Их командир бросился к ним, начал орать. Дали второй залп, но видно, что тоже не все, потому что он раненый упал в яму и стал кричать. Офицер подошел и достреливал его в яме: раз, раз, раз. Потом яму засыпали и все колонны прошли прямо по ней. Это на меня произвело такое страшное впечатление, настоящее потрясение. На всю жизнь мне запало в душу, как этот человек плакал, что-то говорил по-своему, он какой-то среднеазиат был. Видно, просил его помиловать, а его расстреляли…

А бывало и так, что от нас уже кого-то забрали, и потом мы идем, смотрим, а это те самые ребята-«чернорубашечники» убитые лежат у дороги. Кто их, за что, почему? Может, они у немцев служили и это стало известно особому отделу? Не знаю, непонятно…

- С людьми каких национальностей вам пришлось вместе воевать?

- С самыми разными, но в основном у нас служили одесситы. А вообще наша 416-я дивизия считалась азербайджанской, потому что формировалась в 1942 году в Азербайджане и изначально большинство в ней было азербайджанцев. Но мы на национальности никогда не смотрели, все были равные, потому что воевали за нашу общую Родину. Вот, например, фотография, где я стою с двумя однополчанами. Сам я непонятно кто, отец - белорус, а в маме украинская и русская кровь. В центре стоит азербайджанец Магометов, а справа украинец Марчук. Так что у нас полный интернационал был. Все кто хочешь были, даже евреи, но они почему-то это не афишировали. Хотя никаких плохих разговоров против евреев я не помню.

А какой у нас был командир роты… Это был очень хороший человек и настолько грамотный командир, что я прямо гордился им. Но в боях под Берлином его тяжело ранило и потом уже после войны куда я только не писал, пока мне не пришел ответ, что Юрий Джафаров погиб в боях за Родину... Незадолго до этого его перевели на повышение в штаб дивизии и в последний раз мы виделись под Берлином. Случайно встретились, ему уже тогда присвоили капитана. «Витя!» - «Юрка!»

Ведь мы же были почти ровесники, он студент и я студент. Когда я только попал в роту, он заинтересовался мной, потому что я хоть и был самый молодой, но зато самый грамотный. Поэтому всегда разговаривал со мной как с равным, и вообще у нас сложились отличные отношения и крепкая фронтовая дружба. Обнялись, пожелали друг другу остаться живыми и расстались. Как оказалось, навсегда. Но вообще у нас все командиры были хорошие, человечные. Дурных людей я на фронте не встречал.

- Как кормили на фронте?

- Это смотря когда и где. Например, в запасном полку очень плохо кормили. Помню, как-то туда нагрянул какой-то офицер с проверкой. Нас построили и он спрашивает: «Как кормят, хлопцы?». А нас же предупредили - не жаловаться! Но тут кто-то решился: «Мамалыгой и чаще всего даже без соли, а больше ничего не дают!» Конечно, у всех возникал такой вопрос - как же так, ведь армию снабжают нормально. Но есть же такая народная мудрость - возьми горсть снега и передай ее по цепи, понятно, что последнему достанется мокрое пятно… Так и у нас. Но после этой проверки стали кормить лучше. Правда, даже не кукурузной крупой, а дробленым зерном.

А вот на фронте хорошо кормили. Но часто случалось так, что кухни разбивало, так мы уже сами, что называется, на подножном корму. Что добудем, то и едим. Благо в Польше и особенно в Германии брошенного скота было предостаточно, поэтому всегда что-то имели поесть. В дом к кому-то зайдем, продуктов дадим, просим приготовить. А хозяева как увидят: «Конечно, как же советские не победят, если вас так кормят…»

- Водку часто выдавали?

- Помню, что перед наступлением всегда давали. У нас кто как, в основном пили, но некоторые отказывались в пользу товарищей. А я и пил, и отдавал.

- В Польше и Германии было много случаев отравления техническим спиртом...                           

- Про такие случаи я только слышал. Нам о них специально рассказывали и предупреждали, но сам такого я ни разу не видел. Правда, уже в Берлине у нас отравился особист. Какая-то мутная история, подробностей которой я не знаю. То ли он сам отравился, то ли его отравили. Точно помню, что жалел его, потому что хороший был человек, знающий.

- Как наши войска встречали за границей?

- В Польше встречали хорошо, даже кормили иногда. Правда, некоторые поляки, что ни попросишь, отказывали: «Вшистко немец забрал…», мол, ничего у них нет. Но мы на них особенно и не надеялись, сами себя снабжали. Под конец войны меня из наводчиков перевели в радисты, у меня же была определенная подготовка. Понятно, подучили немного. И вот как-то к нам в радиобудку заглянул генерал, а у нас там несколько свиных туш. «Это что еще такое?! Немедленно выбросить!» - «Товарищ генерал, кухню разбило, вот и возим с собой припасы».

Помню, был еще один забавный случай. Вначале у нас все ходили в ботинках с обмотками, но потом постепенно разживались сапогами. Даже снимали с убитых немцев. Прикладом били по ноге и снимали. И никаких примет не боялись, потому что если замерзаешь, то тут уже не до примет. А в Польше мы как-то нарвались на обувную фабрику, на которой делали шикарные хромовые сапоги красного цвета.

Блестящие, с высокими задниками, тогда мода такая была. Понадевали их и выглядели, конечно, соответствующе. Но как-то нас генерал увидел и чуть за голову не схватился: «Это что за армия?! Дайте им ящик ваксы, пусть намажут свои сапоги». Мы пытались сопротивляться: «Жалко ведь, товарищ генерал!». Hо нам-таки прислали черный гуталин.

- Еще какие-то трофеи у вас были?

- Кажется, в Польше мы как-то наткнулись на часовой завод. Наше командование даже хотело его взорвать, потому что очень многие побросали позиции и кинулись туда. Помню, забежал, смотрю, кругом ящики фанерные лежат и все набирают себе часы. Столько понабирали, что, бывало, разложим вокруг себя и меняемся. А в Германии местное население пряталось. И когда видели нас, то прямо из подвалов через решетки протягивали нам часы: «Иван, часы!». Видимо, им кто-то сказал, что мы очень любим часы.

Помню, раз во время воздушного налета в каком-то городке заскочили в магазин, а там кругом рулоны мануфактуры: шелк, шерсть, что угодно. А была такая мерзкая погода, слякоть, грязь, так мы вытирали ими свою обувь, а потом стали кидать эти рулоны и они по всей улице катились, разматывались, и вся дорога стала белая. И посылки домой посылал: мануфактуру, какую-то одежду, обувь, те же часы.

И еще я из Германии вез с собой отличный радиоприемник «Телефункен». Но по дороге ребята меняли всякие тряпки на еду и питье. Так на какой-то станции я этот приемник обменял на ведро самогона и мы всем вагоном пили за мое здоровье.

И еще я имел два пистолета. «Парабеллум», причем именной, с дарственной надписью, и бельгийский восьмизарядный дамский пистолетик. Что удивительно, он так метко стрелял, я прямо поражался. Например, я из него стабильно попадал в консервную банку с двадцати метров. Оба привез домой, но потом все-таки пришлось их сдать в военкомат.

- Сейчас много пишут, что солдаты и офицеры Красной армии чуть ли не поголовно занимались в Германии мародерством и насилием.

- Ничего такого я не видел, но единичные случаи, конечно, случались. Помню, в Берлине, что ли, пошли как-то в город. А в Германии в город по одному не разрешали ходить. Только группой не меньше трех человек и обязательно с оружием. И вот идем, вдруг по нам выстрел и одного легко ранило. Но успели заметить окно, откуда стреляли, и кинулись туда. Где-то пятый или седьмой этаж. Смотрим, а там женщина с пистолетом, из которого еще дымок идет. Спрашиваем: «Зачем стреляешь, ведь война уже кончилась?». Она что-то по-немецки залопотала, мы поняли, что ее муж погиб под Сталинградом и она теперь всем мстит. Ну, хлопцы ее взяли и выкинули в окно. А этот парень, которого она ранила, был родом из Бессарабки и мы потом вместе ехали домой.

Но в принципе отношения с немцами складывались вполне нормальные. Ненависть, которую мы испытывали к ним на фронте, на гражданское население не переносилась. Помню, уже после войны как-то зашли в ресторан. Грязные, в своих замызганных, обгорелых шинелях, и один говорит немцу: «Давай выпить и закусить!». Хозяин приносит поднос с маленькими стопочками, этот аж возмутился: «Неси нормальные стаканы!». Принесли, так другие немцы начали собираться, чтобы посмотреть, как русские собираются пить из таких стаканов. А многие из наших ребят ходили с немками, и я сам тоже с ними договаривался.

- Если можно, расскажите, пожалуйста, об этом.

- У меня был старший товарищ, который в нашем ансамбле показывал разные клоунады, и вот он меня учил: «Витя, ты еще молодой и не знаешь, как с бабами договариваться. Идем со мной. Я тут познакомился с двумя сестрами, я буду со старшей сестрой, а ты с младшей». - «Нет, - говорю, - мне стыдно». - «Идем!» И вот мы с этими сестрами, мою звали Эльза, а его уже и не вспомню как, прожили два или три дня. Но потом наш ансамбль отправили в другое место, а там меня этот Коля вдруг как-то хватает: «Витя, наши бабы приехали. Нас ищут!».

А мы в здании театра, в котором по вечерам давали концерты, по ночам дежурили и могли там же и ночевать. Взяли их к себе и спрятали в проекционную, откуда фильмы показывают. Закрыли там, но ведь надо было их еще и кормить. Делали просто, ходили в столовую и брали вроде как еще на кого-то. И я вам скажу, они так хорошо кушали, что мы и сами удивлялись. Они, конечно, и сами мужиков хотели, и мы им понравились, но главное, что они голодные были, а мы их кормили. Это все понятное дело. Но там, конечно, мы с ними позабавились.

Смеялись, дурачились, а однажды этот Коля что учудил! Ночью, когда мы остались в театре совершенно одни, он свою раздел, поставил на сцене раком и направил на нее луч прожектора. Это хулиганство, конечно, но что было, то было.

- Как сложилась ваша послевоенная жизнь?

- Прослужил в этом ансамбле еще какое-то время, но потом вышел указ, что бывшие студенты при желании могут досрочно демобилизоваться. Подал заявление, но меня стали уговаривать остаться. Тот самый генерал Зюванов, про которого я вам уже рассказывал, мне примерно так сказал: «Лучше оставайся у нас, после поедешь. Ведь в России сейчас очень плохо: разруха, полуголодная жизнь». И он был прав, а в Германии нас снабжали просто отлично. Немцы ходили за нами и подбирали окурки. В общем, несколько раз он меня вызывал и все уговаривал, я даже не выдержал и спросил его: «Почему вы меня так настойчиво уговариваете?» - «Знаешь что, сынок? Другие, наоборот, просятся остаться, но я не знаю, что они задумали. А ты рвешься уехать к родителям, поэтому я тебя больше понимаю и полностью тебе доверяю». Но я все-таки решил вернуться в Одессу, и, мало того, уговорил поехать с собой еще одного парня. Алексей его звали, а вот фамилию забыл. Вроде как Макаров. Сам он был откуда-то из России, но его родные погибли и возвращаться ему было некуда. Он был постарше меня, окончил какой-то техникум и еще до войны работал в Крыму то ли поваром, то ли снабженцем в санатории. И когда он в Одессе показал свои документы, то его сразу назначили заведующим продовольственного магазина. Потом женил его в Одессе, и в благодарность он меня всячески поддерживал и элементарно подкармливал, ведь время было очень тяжелое. Представьте себе, я потом еще пять лет ходил в шинели, в которой вернулся из армии.

А ведь у нас с ним все могло сложиться совсем по-другому. Мы же в Берлине вместе с американцами строили трибуну для совместного митинга и парада, свободно разговаривали с ними, пили шампанское, и они нас открыто агитировали уехать в Америку: «Ребята, у вас сейчас разруха, голод, лучше поехали вместе с нами!» И некоторые поддавались на такую агитацию и уезжали, я слышал про такие случаи. И вот этот Алексей как-то мне говорит: «Витя, может, действительно поедем? Многие же едут». Но я ему сказал так: «Нет, я очень люблю своих родителей, и пусть у нас хоть голод и разруха, но я их не брошу!». И уговорил его поехать вместе со мной.

В общем, вернулся в Одессу я в конце 45-го и один мой приятель уговорил меня поступать вместе с ним в сельхозинститут. Выучился на агронома, и перед самым выпуском нам семерым ректор предложил поехать по комсомольской путевке на Дальний Восток: «Вы - фронтовики, и у нас на вас особая надежда!».

Три года там отработал, а потом решил вернуться на родину. В Одессе мест не было, меня готовы были направить в Киев, но я попросил: «У меня в Одессе пожилые родители, хотелось бы к ним поближе». Тогда мне посоветовали поехать работать в Молдавию, потому что это совсем рядом и всегда можно быстро приехать. Я согласился и вот так получилось, что с конца 1952 года живу в Молдавии. Пять лет работал старшим агрономом в тресте «Молдавтабаксырье», а потом меня повысили до заместителя управляющего. Окончил в Москве аспирантуру, и когда вернулся, возглавлял отдел растениеводства в редакции журнала «Земледелие и животноводство Молдавии». Потом двадцать пять лет работал главным экономистом по сельскому хозяйству в Министерстве финансов МССР. На пенсию вышел в 1985-м, но меня очень просили остаться и еще года четыре я поработал.

Есть трое детей, четверо внуков и трое правнуков.

- Войну потом часто вспоминали?

- Возможно, вы не поверите, но когда я вернулся из армии в Одессу, то во дворе выкопал себе землянку и месяца два в ней прожил. На меня, конечно, смотрели как на сумасшедшего, но я настолько привык жить в земле, что так мне было привычней. Мне было настолько душно в квартире, что легче спалось в землянке. Посплю, потом опять домой иду. И снились мне, постоянно снились какие-то эпизоды. Как меня немцы куда-то тянут…

- При слове «война» что сразу вспоминается?

- Лишения и неизвестность, останешься ли живой в этой буре. Апатия к жизни, потому что знаешь, что смерть уже близко, ведь жизнь на фронте ничего не стоила…