Дневник эмигранта. Уроки русского как повод для общени

У меня есть друг с шестого класса школы. Всю жизнь вместе. Теперь переписываемся. Рассуждаю: — Пашка, ну кто же спорит, конечно, сейчас в России куда как интереснее, чем в остальном

У меня есть друг с шестого класса школы. Всю жизнь вместе. Теперь переписываемся. Рассуждаю:

— Пашка, ну кто же спорит, конечно, сейчас в России куда как интереснее, чем в остальном мире. В нашей буче боевой-кипучей всегда было лучше. Помнишь анекдот:

— Вы знаете, Мойша уехал в Париж.

— А это далеко от Бердичева?

— Три тысячи километров.

— Так что же он будет делать в такой глуши?...

И вправду глушь, все течет размеренно, сытно, удобно. Чуть тряхнет и опять без ухабов. И при этом сетуют. Врач тут заинтересовался, что я русский:

— Ну, как вам Франция?

— Рай, говорю, да и только.

— А нам не нравится, у нас много проблем.

Эх, господин хороший, нам бы твои проблемы! Верно, у среднего класса скука неимоверная. А если еще и безработный... Недаром наш сосед снизу разрядил себе ружье в подбородок. Не знаю, что там и как, но уже вернулся домой. На подбородке огромная гуля, но говорить может. Надолго ли успокоится? Ведь работы это происшествие ему не дало. Я сам в ужасе: вдруг когда-то придется остановиться — не будет ни работы, ни иных занятий, а? Ириша не унывает: «Ты будешь преподавать». У нее сейчас дела, слава Богу, идут. Ученики есть. Она познала истину: «Реклама — двигатель торговли». Дает каждый месяц объявления в газетах. Конечно, не без курьезов с этими объявлениями. Один тут позвонил:

— А сколько стоит час занятий?

— Сто франков.

— Плачу пятьсот, если будете давать урок обнаженная.

— Мусью, мне за 60, муж, семья.

— Неважно, предложение остается в силе...

Или:

— Мадам, у меня в детстве была учительница русского языка, очень строгая. Вы не могли бы принимать меня, как она — в белой блузке, в короткой серой юбке и бить по лицу, если я буду ошибаться? Деньги — любые. Да, я лечусь у психотерапевта, но какая вам разница?..

В общем-то, здесь много людей одиноких, но не бедных. Вот они и покупают себе общение таким образом. Среди учеников Ириши только один по делу — гид, который работает с английским и французским и немного знает русский. Последний ему нужен, потому что приток туристов с английским уменьшается, а с русским, наоборот, растет. А так нет ни одного, кто был бы конкретно заинтересован в изучении русского языка, кому бы это нужно было завтра для работы. Чаще всего — хобби, интерес к русской культуре: «Я хочу Чехова прочесть в подлиннике. Через сколько дней я смогу это осуществить?» После ее урока бегут на урок английского, потом на урок кройки и шитья или переплетного дела. И обязательно к психоаналитику. Это у нас Шерочка с Машерочкой решают, как быть, если муж изменяет или начальник на работе пристает. Французы к сему вопросу подходят по-научному, обращаются к специалисту. Конечно, это надежней, чем наш бабий или мужской треп, но, Бог мой, какая же скучища!

Ты, Пашка, конечно, не один, кто меня поддевает по поводу моего отъезда. Пришлось обдумать этот вопрос. И я тебе скажу то, что и всем: «Полноте, ребята, а кто сегодня из советских не в эмиграции?! Ну, меня занесло во Францию, а вы что, в той же стране живете, где родились и прожили большую часть жизни? По большому счету, вы тоже эмигранты». Скажи, плохой довод?

И потом, у нас превратное понятие об эмигрантстве. Француз едет в Англию, устраивается там на работу, и никому не придет в голову называть его эмигрантом. Во Франции живут англичане, немцы, голландцы, американцы, но даже поляков, у которых свободный въезд во Францию, никто не называет эмигрантами. Так называют африканцев, но при этом, если они официально приняты, то имеют такие же права, что и аборигены. И не дай Бог, кто-то их обидит. «Расист» — здесь самое оскорбительное ругательство на улице.

Многонациональный человеческий винегрет, вываливаясь в миску Парижа, сдабривается французским соусом и оттого обретает единый благоприятный вкус. Французы, создатели соуса (у нас когда-то это называли галантерейным обхождением), посещая Россию, воротят нос от хамства, но в то же время влюбляются в нашу открытость, спонтанность, чувственность и раздолье в дружбе, ненависти, радости и горе. Чего у самих нет, то им и надо. Но надолго ли? Наша французская подруга Люси проработала полгода на Чукотке (!), и все — сыта по горло. Противоположная сторона, русские в Париже, более устойчива, живет здесь годами, испытывает легкие покалывания ностальгии, сохраняет русский язык и учит ему детей и внуков, но до возвращения дело доходило у очень немногих. Они становились уже другими. Например, мы недавно свели знакомство с царственно искренней и простой Ириной Ивановной Туроверовой, родившейся где-то между Константинополем и Парижем от офицера, прошедшего первую мировую и гражданскую, и русской барышни-беженки. Ирина Ивановна по-русски говорит безукоризненно, читает наизусть и весьма артистично пространные пассажи из Лермонтова и других русских поэтов, обучила русскому своих трех сыновей и учит восьмерых внуков, но когда она посетила Россию, кто-то там сказал ей: «Да, вы очень хорошо говорите по-русски, но я все время жду от вас фразы: «Велите, голубчик, запрягать карету!»

Владимир АЛЕКСЕЕВ.

Продолжение.