Когда запоет Иуда?

Композитор Павел Морозов хорошо знаком волгоградским поклонникам музыки. В числе его музыкальных сочинений ряд симфонических и вокально-симфонических произведений, балет

Композитор Павел Морозов хорошо знаком волгоградским поклонникам музыки. В числе его музыкальных сочинений ряд симфонических и вокально-симфонических произведений, балет “Аленький цветочек”, оперетты “Колесничий фортуны” и “Игра любви и случая”, музыка к спектаклям Вольского драматического театра, Волгоградского ТЮЗа и т.д. Недавно в ЦКЗ состоялась премьера трех камерных оперных новеллы Павла Морозова: “Охота, когда охота...”, “Осень” и “Крылья” в исполнении солистов театра “Царицынская опера” и камерного ансамбля “Возрождение”. Представляем вашему вниманию интервью с волгоградским композитором.

— Павел Павлович, когда вы начали писать музыку?

— Еще в музыкальной школе — я очень много импровизировал. Когда написал первую мелодию — была такая гордость! Саратовскую консерваторию я закончил одноактным балетом “Гордая фиалка” на стихи Д.Х. Джебрана, ливанского поэта начала XX века. Это была такая притча, где действующие лица — цветы. Когда я первый раз услышал, как мою музыку играет оркестр, почувствовал, что у меня вырастают крылья, казалось, что я сейчас взлечу. У меня есть запись первой репетиции — музыканты играли с листа, фальшиво. А мне казалось, что все прекрасно. Потом уже такого ощущения не было. Профессионализм съедает это. Я, например, очень завидую людям, которые не знают музыкальной грамоты и слушают музыку. Они воспринимают ее по-настоящему. А мы, музыканты, не можем ее так воспринимать, потому что сразу видим ее скелет, а скелета видно быть не должно.

— Расскажите, как создавались ваши “мини-оперы”.

— У меня давно была идея написать что-то в жанре оперы, но малой формы. Подобная попытка у меня уже была — опера “В магазине”, написанная по мотивам рассказа Ежи Бденского, взятого из журнала “Крокодил”.

“Охота, когда охота...”, “Осень” и “Крылья” написаны на либретто Александра Гладунцова. Он когда-то работал в газете, имеет определенный опыт литературного творчества и сейчас пишет роман.

Интересно у нас проходили репетиции. Поскольку мы все делали сами, то с солистами репетировали по звучащей из моего ноутбука партитуре. Потом уже были репетиции с ансамблем “Возрождение”. Ставили оперы мы тоже сами, сами придумывали мизансцены. Сейчас ведутся переговоры с Царицынской оперой, чтобы поставить эти новеллы на их сцене и с оркестром.

— Жанровое определение “оперные новеллы” принадлежит вам?

— В принципе, не думаю, что открыл какую-то Америку. У композиторов уже были попытки писать маленькие оперы, но совсем миниатюрных я не знаю.

— Вы считаете, что опера должна быть злободневной?

— Я думаю, чем зрителю ближе содержание, тем естественнее он реагирует. Оперный театр сейчас переживает большой кризис. Что получается? Театры объявляют: “Премьера оперы “Травиата” или “Премьера оперы “Риголетто”! Да премьера состоялась, когда композитор написал эту оперу. Вот в Большом театре поставили “Дети Розенталя”. Вот это премьера! А все остальное — это перепевки, просто новые постановки. Считаю, оперному театру нужно обязательно обновляться. Уже написано много интересных вещей. Но удобно идти по накатанному пути. Когда вокалист после консерватории приходит, он четко знает партии из известных опер. А новое надо учить. Думаю, эту систему надо ломать.

— “Игра любви и случая” до сих пор есть в репертуаре Музыкального театра, а что случилось с “Колесничим фортуны”?

— “Колесничий фортуны” после 9 спектаклей был убран из репертуара. Как и “Игра любви и случая” спектакль поставлен режиссером Юрием Котовым. Во время нашего знакомства он протянул мне руку и представился: “Режиссер-деспот!”. Я даже немного испугался. А оказалось, этот человек готов жить в театре. Я ему очень благодарен за то, что в мою вотчину — музыкальную часть — он не лез с какими-то конкретными указаниями. “Колесничий фортуны”, как считаю и я, и артисты, по музыке лучше, чем “Игра любви и случая”. Сюжет там из “Чудес в решете” А. Толстого, показана эпоха НЭПа. Спектакль получился излишне политизированным. Котов сделал нэповцев новыми русскими, главная героиня — проститутка — выходила, обернутая в красное знамя с бахромой и т.д. Тогда у нас еще не были готовы к такому.

— Расскажите о вашей опере “Иуда Искариот”.

— Я писал эту оперу 7 лет. Сначала писал на сюжет “Портрета Дориана Грея” Оскара Уайльда. Как-то показал наброски Сергею Холодному (волгоградскому драматургу), который указал мне, что во втором действии присутствовали только мужские персонажи. И Холодный предложил соединить “Иуду Искариота” Леонида Андреева, где нет женских персонажей вообще, с романом Густава Даниловского “Мария Магдалина”. В 1999 году опера была закончена, был поднят вопрос о постановке ее в нашей оперной антрепризе, но этого так и не случилось.

— У Андреева образ Иуды имеет довольно-таки непривычную трактовку.

— Нам с Сергеем Холодным нравится (во всяком случае, она необычная) точка зрения Андреева. Мы не считаем, что далеко ушли от истины. Иисус был предан. Отличие в том, что Иуда был значительно умней, чем его представляют, и он прекрасно понимал (единственный из всех его учеников) миссию Христа и свою миссию. И неизвестно, у кого эта миссия была тяжелей. Там есть центральная ария, когда Иуда обращается к Иисусу: “Господи, как я люблю тебя! Как я искал тебя! Искал и нашел. И вот сейчас я должен идти. Сделай так, чтоб я не шел”. Иисус стоит к нему спиной, и мы прекрасно понимаем, что Он не может не слышать этого. И Иуда медленно уходит. В самом конце оперы мы отошли несколько от сюжета, сочтя, что не сценично изображать сцену повешения, и в нашей версии Иуда закалывает себя ножом. Иуда опять обращается к Христу: “Иисус, я иду к тебе. Так встреть же меня ласково”. Образ Иуды, действительно, очень сложный. Его партия написана для драматического тенора, партия Иисуса — для баритона. Я долго “болел” этой оперой. Может быть, когда-нибудь ее и поставят.