Радость насильника

Остается лишь догадываться, как советский человек Дмитрий Быков стал политическим украинцем

Существуют грани, которые лучше никогда не переходить. Не потому, что кто-то придет и заставит тебя извиниться, а потому, что обратного пути уже не будет.

Я не знаю, когда случилось так, что советский человек, ученик Аркадия и Бориса Стругацких, эрудит и любитель «Артека» Дмитрий Быков стал политическим украинцем, но «коготок увяз», и теперь поэту на страницах «Новой газеты» приходится (мне трудно подобрать другое слово) радоваться темной немецкой истории, в которой мало что кому понятно, но одно известно вполне: до «возраста согласия» главная героиня сюжета еще не доросла.

И – в общем – мы действительно имеем дело с насилием. Такова мировая, европейская, российская практика.

Этот сюжет плох в любом случае, но если вдруг, взяв эту девочку в союзники, можно оттоптаться на «ватниках», то почему бы и нет?

Представьте себе какую-то не самую уютную берлинскую квартиру, и вот она, и вот они, и все это как будто в замедленной съемке, а потом – родители, полиция, вина, и все это накладывается на подростковую подвижность психики.

Это – прекрасный сюжет для залихватского стихотворения с легким, радостным, словно бы танцующим ритмом, в который так удобно втиснуть все, что так долго болело.

Вот так: «Лиза ночь провела у мигранта с разрешения мамы его. Спи спокойно, соседка-Россия, не настолько мигранты страшны: ни следа никакого насилья мы на Лизе твоей не нашли».

Нет ни милости к падшим, ни слезинки ребенка, ни тоски Банева из «Гадких лебедей», осталось одно торжество.

Людмила Улицкая торжествует о том, что народец плох (а она – хороша), Светлана Алексиевич торжествует обо всех убитых, костьми которых так радостно размахивать с трибуны, Дмитрий Быков торжествует о том, что Лизу там не расчленили, а то получил бы Путин козырь в руки (а так – нет, не получил, все козыри у нас).

Это все, что осталось от русской литературы.

Съезд победителей, наверное, выглядел именно так: гордо вскинутые головы и бесконечная, светлая радость, не омраченная – в те самые 30-е – уже ничем.

И это повелительное «Слышь, Россия…»

Слышим, конечно, как не услышать-то.