Истории нашей губернии. Оскорбление на заборе и исполнение закона

Сколько лет прожил предводитель дворянства в Чугункине, но такого безобразия ему видывать еще не приходилось

Выйдя на утренний моцион, предводитель дворянства города Чугункина, что в Рязанской губернии, Цезарь Васильевич Брюхов вдохнул свежий осенний воздух, радостно зажмурился от благолепия природы и достал табакерку. А разлепивши глаза едва её не выронил. Узрев прямо перед собой на стене своего дома написанное куском угля непечатное выражение, адресованное лично ему, Цезарю Васильевичу.

Сколько лет прожил предводитель дворянства в Чугункине, но такого безобразия ему видывать еще не приходилось. Поначалу он даже отказывался в это верить, но глаза ведь не обманешь – поносная фраза, криво накарябанная на стене, была самой что ни есть реальностью.

Первым его желанием было эту гадость затереть. Он чуть не кинулся обратно в дом за тряпкой, но потом взял себя в руки, немного успокоился и пришел к мудрому выводу, что уничтожать сие безобразие никак нельзя. Ибо стеревши его, нечего будет предъявить представителям закона.

Вот почему бормоча под нос ругательства, Брюхов решительно устремился не обратно в дом, а в околоток, дабы донести до полицмейстера Жбанцева, с коим он водил многолетнюю дружбу, всю глубину своего возмущения. Но пройдя до конца улицы, Цезарь Васильевич встал как вкопанный, придя в ещё большее изумление.

На заборе усадьбы отставного полковника Бричкина так же куском угля было написано ещё более заковыристое ругательство, где упоминался как раз полицмейстер Жбанцев. Да ещё и рисунок непотребный к этой надписи был так же криво присоседен.

За разглядыванием сего художества Брюхова и застал купец Митрохин. Пренеприятный тип, которого предводитель дворянства зело недолюбливал за наглость и непозволительную для купчишки фамильярность.

– Вот, вот Цезарь Васильевич, – вместо приветствия густо забасил Митрохин, – народец-то совсем распустился-с. Опаскудничал до крайности-с, страх потеряли-с. Ну каково это, такое писать-с? А рисовать?

– Да уж, – несмотря на неприязнь, Брюхов согласился с купцом. – Непорядок возмутительный.

– Вы никак в околоток-с следовать изволили? Так не утруждайте-с.

– Это почему? – подозрительно посмотрел на Митрохина Брюхов, ожидая от него какой-нибудь очередной наглой выходки с подвывертом.

– Его высокоблагородие господин Жбанцев давеча-с допоздна за картами засиделись и только под утро изволили до дома быть доставлены-с. В тяжелом душевном и физическом состоянии-с. Так что в околотке оне-с не скоро появятся.

Брюхов хотел было выругаться, но посчитал ниже своего достоинства делать это перед такой ничтожной личностью, как Митрохин. Ругаться, вернее, изящно выражаться, Брюхов предпочитал в своем кругу, а не перед всякими подозрительно быстро разбогатевшими прощелыгами с каторжными мордами. Поэтому Брюхов молча кивнул Митрохину, давая понять, что разговор окончен, и быстро зашагал в дворянское собрание.

– Наше вам с кисточкой-с! – донеслось ему в ответ насмешливое прощание купца.

– Сволочь лапотная! – зло прошипел Брюхов и ускорил шаг.

* * *

– Итак, сударь вы мой, – важно начал Брюхов, несмотря на то что в зале дворянского собрания сидел не один сударь, а целых четырнадцать. Все они были срочно вызваны в дворянское собрание «по архиважному делу», как уведомил каждого в записке Брюхов.

Доктору Дмитрию Алексеевичу Александрову пришлось даже отложить прием пациента с прелюбопытным расстройством, утверждавшего, что он лично наблюдал с Луны беспрецедентный рост Земли в той части, где расположена Россия. Случай был просто на удивление какой уморительный и занимательный, но судя по тревожной записке предводителя дворянства, случилось что-то серьезное, а может быть, и непоправимое.

– Итак, сударь вы мой, – повторил Брюхов, тревожным взором оглядывая собравшихся, – я хочу сообщить вам пренеприятнейшее известие.

После чего замолчал, выдерживая эффектную паузу.

– Да говорите уж, Цезарь Васильевич, – нетерпеливо проскрипел отставной полковник Бричкин, – никак опять война с турком?

– Да если бы, – грустно улыбнулся предводитель дворянства, давая понять, что очередная война с турками - это сущая безделица на фоне той произошедшей катастрофы, о которой он собирался поведать собравшимся господам. – В нашем городе творятся совершенно непотребные, возмутительные вещи. И последствия оных, – Брюхов предостерегающе поднял вверх указательный палец, – могут завести черт его знает куда. Всех нас, город, а может, и всю страну-с.

– Так не будет войны с турком? – разочарованно протянул отставной полковник Бричкин.

Брюхов строго посмотрел на него и продолжил:

– Давеча, находясь на моционе, я наблюдал две преомерзительнейшие надписи. Какие-то подлецы изволили гнусно оскорбить вашего покорного слугу и нашего уважаемого полицмейстера. Вторая надпись была особенно возмутительная.

– Обматерили что-ли? – ещё более разочарованно проскрипел Бричкин.

– Да-с, не без этого, – кислое выражение лица отставного полковника начинало злить Брюхова, – и ещё много чего-с гадкого было употреблено в наш адрес.

– Цезарь Иванович, – деликатно кашлянув, спросил доктор Александров, – вы нас всех изволили собрать из-за надписи на заборе? Я вас правильно понял?

– Это не просто надписи, это оскорбление-с нашей чести! – почти вскричал Брюхов. – А мы, если кто забыл из вас, судари, не просто какая-то лапотная сволочь от сохи, а дворяне-с! Многие ещё и чиновники-с, то есть государевы люди-с!

– Так что-с написали то? Про самого Государя ничего писано не было-с? – побледнев, быстро протараторил секретарь суда Салов-Царьградский.

– К счастью, негодяи не посмели марать имя Его Величества, – Брюхов почтительно обернулся к висевшему за его спиной портрету топорщившего усы Государя. – Но, – он опять предостерегающе поднял палец, – чувствуя я, если дать подлецам волю и не принять меры, они, не ровен час, и на святое покусятся.

Брюхов опять с величайшим почтением посмотрел на портрет августейшего благодетеля и кормильца.

– Так что вы предлагаете, Цезарь Васильевич? – доктор Александров нетерпеливо посмотрел на часы, надеясь, что собрание долго не продлится и он ещё успеет пообщаться с прелюбопытным пациентом.

– Предлагаю уравнять подобные поносные надписи с мелким хулиганством и пороть подлецов розгами. Или штрафовать на рубль. Или и то, и другое. Поелику сносить такое совершенно недопустимо-с, это унижает не только нас, но и державу-с нашу.

– Так ведь оскорбляют-то они не в газетах или бульварных листках, а на заборе, – доктору Александрову не понравилась ни одна предложенная предводителем дворянства вариация.

– А что, Дмитрий Алексеевич, забор-с - это не общественное пространство, как газета? – в свою очередь Брюхову не понравилось возражение доктора. – У нас в Чугункине газеты поди не каждый читает, а вот мимо забора полгорода точно пройдет. А если забор в центре-с, то и весь город, ежели праздник али воскресный день будет. Так что неизвестно, что ещё хуже-с.

– Да бросьте, Цезарь Васильевич, мальчишки какие-нибудь нашкодили, зачем же из мухи слона раздувать? – Александров уже начал жалеть, что пришел на это собрание, где он только безпользительно терял время.

– Мальчишки-с?! – Брюхов аж задохнулся от возмущения. – Сегодня-с эти мальчишки, как вы изволили выразиться, паскудство по стенам-с расписывают, завтра крамольные газетенки читать начнут, а потом и усадьбы палить. А там в революционеры пойдут и бомбы, не приведи Господи, в уважаемых людей метать начнут. Такую заразу-с надо пресекать на корню-с. Да-с. Пока не поздно-с.

– Так вы сами им повод даете для подобных надписей, – Александров решил высказаться в последний раз и уйти.

– Это чем же-с?

– Господин полицмейстер неделю сёк розгами самозанятых, чуть полгорода не пересёк. Вдову Лепешинскую высечь хотел за то, что она французский его же дочке преподавала. Купцов с рынке сёк, нищих с паперти, и что вы думаете, народ его благодарить должен?

– Э нет, Дмитрий Алексеевич, – замотал головой Брюхов, – вы с темы не извольте-с реверансы делать. Самозанятых секли-с по указу Государя, и полицмейстер все делал в полном положении с сим законом.

– А где в законе было прописано сечь нищих с паперти со словами «человек ты божий с поротою кожей»? – начал кипятиться и Александров. – Тут уж господин полицмейстер дал волю фантазии своей. Прямо скажем, странной. А с купцами что было? «Секи розга купца, вора и подлеца», каково, а? – доктор повернулся к присутствующим. Кто-то упер взгляд в пол, кто-то криво ухмыльнулся, а секретарь суда Салов-Царьградские побледнел еще больше, так как именно через него проходили жалобы выпоротых купцов.

– Так что меня такие надписи в адрес господина полицмейстера совсем не удивляют, – закончил Александров и поднялся, собираясь уходить.

– Погодите, Дмитрий Алексеевич! – подался к нему Брюхов. – А меня тогда за что поносят? Я-то ведь никого розгами не сёк-с.

– Вы лично не секли, но поддержали это. На Пасху налог на яблони подняли вдвое, и вы первый поддержали. Акциз на вино подняли потом десятикратно, отчего мужик наш стал исподнее с себя пропивать, вы же что на это сказали?

– Что? – немного смутился Брюхов.

– Да говорили про естественный отбор, хотя я сильно сомневаюсь, что вы соизволили господина Дарвина целиком прочесть. В общем, господа, – Александров кивнул головой, – прошу меня извинить, работы много. Недосуг мне надписи на заборах обсуждать.

Доктор покинул зал дворянского собрания, оставив присутствующих в тягостном молчании.

– Не будем задерживать Дмитрия Алексеевича, – произнес Брюхов минуту спустя, – человек он и взаправду преизрядно занятой-с. Да-с. Итак, господа, кто готов поддержать мое предложение по наказанию за поносные надписи и готов подписать петицию к губернатору-с?

Как того Брюхов и ожидал, его поддержали единогласно, петицию подписали сей же час, после чего её с ближайшим почтовым тарантасом отправили в Рязань, наказав передать лично в руки губернатору.

* * *

По принятому вскоре закону, уравнявшего надписи на заборах с мелким хулиганством, полицмейстеру Жбанцеву удалось изловить двух подлецов, эти самые надписи оставлявших.

Первым был тринадцатилетний сын судейского секретаря Салова-Царьградского, а вторым оказался четырнадцатилетний сын самого судьи Агафонова Михаила Лукича.

По закону обоих требовалось сечь розгами и оштрафовать на рубль. Однако таких денег у двух малолетних подлецов отродясь не водилось, да и сечь розгами отпрысков уважаемых в городе людей полицмейстер сходу не решился. Вместо этого он отправился за советом к предводителю дворянства Цезарю Васильевичу Брюхову.

Который после рассказа полицмейстера впал в глубокую задумчивость, омрачившую его чело. Но зело быстро просветлел ликом.

– Отпусти-ка ты их лучше, – посоветовал Брюхов своему многолетнему знакомцу. – Выпороть сына Салова ещё куда ни шло, не велика птица в конце концов, но вот сына судьи… это брат, боком всем нам вылезет. К бабке не ходи. Тебе за порку, а мне за то, что я закон этот пропихивал.

– Так ведь протокол уже оформили, – полицмейстер морщил свой лоб, силясь одолеть неожиданно навалившуюся проблему. – Пороть вроде как надо.

– Ну так и выпори. Но не их, а поймай какую-нибудь сволочь лапотную, да и всыпь сколько положено. Вон, чем купчишка Митрохин плох? Да и рубль у него найдется, а то и поболе. А Салову и судье намекни, что мол, из уважения к господам не стал их отпрысков трогать. Надеюсь, они это запомнят и пособят в дальнейшем, чем смогут.

Жбанцев с уважением посмотрел на Цезаря Васильевича. Более головастого и рассудительного человека он не встречал ещё в жизни. В чем сию минуту имел счастье ещё раз убедиться.