«Поддержка Евроатлантикой нынешней Украины и укронацизма – естественна и закономерна»

Запреты на нацизм, установленные трагедией Второй мировой войны, не первый год преодолевались на материале Прибалтики, где эксперимент с реабилитацией нацизма уже не вызвал отторжения европейского общества

Вопрос не в том, почему почти все страны, подпадающие под понятие «коллективный Запад» или «Евроатлантика», соединились во вражде к России. В подобном объединении нет ничего особенного, принципиально нового и «эсхатологически предопределенного». И разговор о том, что «Запад всегда ненавидел Россию», во многом и примитивен, и неверен. Когда-то он против России объединялся, когда-то – разъединялся, когда-то заискивал и вступал с ней в союзы, одновременно восхищаясь ее культурой и искусством.

Особенность отношения Запада к России определялась не чем-то мистическим и потусторонним, а конкретным раскладом сложившихся интересов и балансов сил. А Россия почти всегда была источником и центром силы – и эту силу пытались с одной стороны привлечь на свою сторону, а с другой – не дать ей превратиться в начало, явно доминирующее над всеми остальными участниками процесса. В чем ее всегда подозревали, и очень часто абсолютно безосновательно: как все великаны, она, в общем-то, всегда была достаточно добродушна, хотя и способна на «ярость благородную». Все остальное – от замутненности мистико-обскурантистской разновидности сверхпатриотизма.

Вопрос вообще не в том, почему они все объединились против России, вопрос в том, почему все они объединились вокруг Украины: и именно нацистской Украины. Формально наследующая либерализм Евроатлантика в едином порыве встала на защиту нацизма.

И не правы те, кто утверждает, что сама эта цивилизация всегда была склонна к тем или иным росткам расизма и деспотии по отношению к другим народам – хотя и это имело место.

Дело в том, что Европейская цивилизационная зона уже давно рассталась с наполнением той классической Европы, которая опиралась на все то, что называется конструктом Модерна, от Возрождения до Просвещения с включением как составляющей оси прогресса, гуманизма и антропологического оптимизма. От этого она ушла давно и далеко: пройдя стадию остывающего Модерна, который почти безвольно почти упал в объятия того, еще героического, но уже бесчеловечного старого национал-социализма, Контрмодерна, выразившего своеобразный протест против деградационных трендов европейской цивилизации.

Тогда Европу спас конструкт Сверхмодерна, воплощенного в проекте Коммунизма. Сейчас Европа перешла в стадию Постмодерна, такой деградационной ветви развития, когда все стрежневые моменты своей классики превратились в собственную противоположность. Идея Свободы превратилась в идею «всех и всяческих свобод» от любых выработанных цивилизацией ограничений, идея гуманизма – в идею абсолютизации человеческих слабостей, идея разума – в идею поглощающего скепсиса, идея прогресса – в идею благотворности постоянных изменений как таковых.

Постмодерн, и, соответственно, Евроатлантика, стали зоной отказа от признания единства истины, зоной морального релятивизма, отказа от классических ценностей и цивилизационных запретов. Европейский социум, не сумев обеспечить человеку свободу созидательного развития, предложил ему паллиатив: свободу удовольствий, провозгласив комфорт и наслаждение телом и потреблением – высшей свободой животного начала в человеке.

И возникло раздвоение: с одной стороны, Постмодерн Европы обожествил в человеке животное и породил тягу к низменности, одновременно породив тоску по животной силе, по наличию той силы, которая сможет стать для тебя центром притяжения. С другой стороны, уничтожив моральные и цивилизационные запреты, он уничтожил запреты на зверство вообще и нацизм в частности.

Что такое нацизм в своей исходной форме, форме этнического национал-социализма Гитлера: это представление о том, что высшей расе, немцам, достается «урезанный социализм», собственность и социальная забота, порабощение и уничтожение – низшим. Но уже гиммлеровские ваффен-СС вышли за пределы германской этничности, а после 1945 года среди бывших нацистов стало формироваться представление об ошибочности этнического нацизма и формировании господствующей нации из разных этносов, в своем объединении признаваемых высшими.

Евросоюз создал своего рода наднациональную общность, евронацию. Создал во многом именно на присвоении произведенного «неевропейцами» – как в самой Европе, так и вне ее.

Когда бесноватый майдан в 2014 году сливал требование «евроинтеграции» с остервенением бандеровцев и лозунгами «Украина превыше всего!», это казалось неестественным, исходя из представлений о несовместимости ни европейского гуманизма, ни европейской толерантности с идеями нацизма. Только противоречие было кажущимся, взятым из прошлой эпохи существования старых классических наций, когда ставился вопрос о превосходстве германской нации над французами и славянами.

С точки зрения эпохи Постмодерна и создания евронации, противоречия не было: порыв обывателя Украины в Европу был порывом присоединения к новой «высшей нации», также осуществляющей господство над другими, «низшими народами». И откровенные нацисты Украины сливались с украинскими евроинтеграторами в одном представлении: они должны быть среди «высших».

Могло казаться, что это должно пугать и европейских обывателей, и европейских интеллектуалов, и европейские элиты, но если оно и пугало, только в том отношении, что украинцев они считали слишком диковатыми и некультурными для их высшего сообщества. Но сама по себе идея возрождения нацизма в новой форме, в которой он должен был бы дать смыслы, волю и стержневую силу деградирующей постмодернистской «евронации», – вполне подходила. А запреты на нацизм, установленные трагедией Второй мировой войны, не первый год преодолевались на материале Прибалтики, где эксперимент с реабилитацией нацизма уже не вызвал отторжения европейского общества.

То есть страны Западной и Центральной Европы как европейский цивилизационный анклав, с одной стороны, нуждался в чем-то подобном нацизму, чтобы дать скрепляющий стержень для обеспечения своего национального господства, с другой – избавился от комплексов и запретов на принцип национальной исключительности и политическое зверство.

Могло казаться неестественным, что Европа не замечает ни возрождения нацистов в Прибалтике, ни откровенных фашистских зверств на Украине. Можно было списывать ее терпимость на пресловутую «русофобию» и готовность всегда найти способ нанести вред России. Но все было и проще, и сложнее.

Запад все замечал и все видел. И именно поэтому конструировал и брал под защиту не Украину, но обещающий эксперимент возрождения нацизма. Антироссийскость здесь имела место, хотя и относительно подчиненное: и как стремление ограничить развитие России, но еще больше – как стремление низложить Россию как образ и некое остаточное воплощение советскости, то есть – антинацизма. Потому что СОВЕТСКОСТЬ – В КОНЕЧНОМ СЧЕТЕ ЭТО ИМЕННО АНТИНАЦИЗМ. Борьба современной Европы против современной России – это, прежде всего, борьба евронацизма и общеевропейского запроса на нацизм против памяти о его разгроме.

Поэтому поддержка Евроатлантикой нынешней Украины и укронацизма – естественна и закономерна, она – продукт Постмодерна и общего процесса евродеградации. Они – их родное и долгожданное.

И задорность, с которой Олаф Шольц посмеивался над геноцидом на Украине, – это бурлящая в нем надежда и ожидание, расчет на то, что победа украинского нацизма на Украине станет шагом к реабилитации его родного нацизма, немецкого, надежда на то, что если не Германия, то хоть кто-то сумеет взять реванш у России как символа разгрома гитлеризма – за разгром над его объединенными силами и его вождем.

Отсюда – и увлеченный порыв Германии, с которым она снабжает нацистов Украины своим современным оружием.

Отсюда – далеко не умным шагом со стороны России было ставить задачу денацификации Украины (что правильно) под обещание заодно ее окончательно «декоммунизировать»: уж либо с нацистами, либо с коммунистами, либо «декоммунизировать», либо «денацифицировать»...

Как бы то ни было, главное: утверждать, что Евроатлантика поддержала Украину просто назло России – наивность неофилофейства. Это для Запада было вторичным.

Поддержав нацизм на Украине, Евроатлантика поддержала свою надежду на новый нацизм как свое будущее и свое видение своего будущего.

Первичное – это запрос современной постмодернистской Европы на свою самоидентификацию в идее евронацизма, запрос на возвращение силового мускульного начала как опоры сохранения ее господства в мире и защиту своей укронацистской лаборатории, в которой она с гипнотическим самоувлечением отрабатывает оформление своей сегодняшней внутренней сущности.

И говоря о своей миссии денацификации Украины, Россия должна понимать как то, что рано или поздно она столкнется с проблемой евронацизма, так и то, что бороться с теми или иными воплощениями нацизма без предложения и Украине, и Европе своего проекта Сверхмодерна – Сизифов труд.

То есть в конечном счете, нельзя решить вопрос принуждения Украины к денацификации без принуждения к денацификации Европы.