И.Л. Скиба: «Немцы вели себя очень нагло»
Я родился 12 июня 1927 г. в селе Сохино Хорольского района Полтавской области. Родители мои были крестьянами-середняками, хозяйство кое-какое было, но позабирали в колхоз всё. Что тогда было делать - всех заставляли идти… Стало тяжело, во время голода в 1933 г. мать умерла. Кстати, отец также умер от голода, но уже в 1946 г.; его мой брат, вернувшийся из армии, хоронил. В школу я пошел в 1934 г., окончил до войны 7 классов.
Никто и не думал, что 22 июня 1941 г. будет таким страшным днем. Это как раз было воскресенье, мой отец тогда сторожевал у тракторов: там была будка, надо следить за бочками с бензином, соляркой и таким всем. И вот в субботу вечером он говорит: «Сынок, пиды, за мене посторожуешь». Ну что, я пошел и охранял: в будке побуду, выйду, осмотрюсь. Ночь… и вдруг самолеты начали гудеть с запада на восток, а я же не знал ничего: только вижу, что начали прожекторами водить над Полтавой, а самолеты через какое-то время улетели. Как утром развиднелось, пришли трактористы, приняли от меня всю технику и стали работать, я же сразу домой побежал. У нас в селе рядом со школой было круглое радио на столбе, и вот по нему объявляли: мол, так и так, началась 22 июня война.
И очень быстро (через, наверное, сутки или около того) прибыли немцы. Они появились так быстро, что никто и не сообразил первое время, что к чему. Мы, пацаны, собрались; некоторые из нас (так сказать, боевые хлопцы) подошли к одному немцу и попросили: «Пан, дай мне мыло, руки помыть!» И он посмотрел так на них, вытягивает пистолет и по-немецки что-то говорит. Тогда мы - побыстрей оттуда; что уж, попугал он нас знатно. Немцы сразу встали в селе, разместились в школе, потом разошлись по квартирам, и у нас в хате были. Все спокойно, но тут один немец чистил винтовку и случайно застрелился, так я увидел первого мертвого фашиста. Похоронили его под немецким крестом возле школы напротив окна. Причем выкопали яму с колено, не больше; как я потом на фронте увидел, немцы глубоко не хоронят.
В нашем селе немцы вели себя очень нагло, забирали кур, кроликов, но особенно любили брать свиней и резать в столовой своей; кроме того, даже бычков, муку отнимали. У всех брали: и у нас, и у соседей побогаче. Я тогда жил с Дарьей Михайловной, мачехой, а у всех в селе дети, есть хотят, но немцев это не интересовало. Они встали гарнизоном недалеко от села, потому и еду забирали, но вот воду у нас никогда не пили: у них с собой обязательно были свои фляги, был строгий санитарный контроль. Но вот одежду стирать они приносили, особенно тем, кто в детдоме в соседнем селе жил.
Немцы, как всякие люди, были разные: кто-то даже и сочувствовал нам, особенно молодые ребята. Я с ними даже разговаривал, и как-то прямо подружился с шофером, который возил гарнизонное начальство: пусть я язык не знал, но хоть и на пальцах, все равно общались. Вскоре в гарнизон встал целый полк, места многим не хватило, и тогда они всю деревню заняли, все 130 дворов. Они не квартировались только в таких домах, где были люди больные, немцы очень боялись инфекции.
Старостой в селе выбрали такого большого мужчину по фамилии Ярошенко, по-моему, его звали Яков Васильевич. Он вел себя нехорошо, всех предавал: когда немцы забирали на работы в Германию, то он сам показывал, кого надо брать. Мне тогда повезло, потому что ребят 1926 г. р. забрали, а вот 1927-го пока оставили. Коммунистов Ярошенко выдал сразу, их расстреливали; он даже Ворошковских выдал, хотя они жили где-то в городе. Их немцы забрали и расстреляли в районе, а тела бросили в братскую могилу, у нас в районе был лагерь для военнопленных, на месте кирпичного завода. За весь период оккупации только в одном этом лагере расстреляли 11 тыс. человек и побросали в котлован. Кроме Ярошенко, и другие тоже пошли. Кацупов при немцах стал председателем колхоза. Были и полицаи в деревне: один наш сосед, Пащенко Петро, поступил охранять военнопленных в нашей деревне, которые бураки собирали. Они жили в свинарнике, видимо, хотели убежать, а он выдал их; немцы нагрянули внезапно, забрали всех и расстреляли. Но предатели после оккупации получили свое: Ярошенко 25 лет сидел, и Пащенко тоже свое получил - на рудниках урановых работал. Меня в это время, как и других ребят, заставляли чистить снег и пахать, сеять, возить урожай; тогда уборка проходила строго, словно бы и не было смены власти, все работали. Не будешь идти на работу - сразу расстрел без разговоров.
Освобождение нашего села Советской армией произошло 13 сентября 1943 г., но к нам первой пришла разведка в составе двух солдат. Я с ними разговаривал, один из них прятался в кустах, чтобы немецкая пуля не попала случайно; окликнул меня, и мы с ним отошли за ограду дома. Мы разговаривали, разведчики спрашивали меня: «Немцы есть в деревне?» Я ответил: «Есть, вот там вышка, на ней сидят, и рядом с ней часть стоит». Разведчики ушли, а немцы начали отступать на Кременчуг, и, уходя, они напоследок зажгли свинарник и ветряк, скирды подпалили зажигательными пулями; все у нас на глазах горело, люди бросали дома и прятались куда-то в землю от пожара.
Уже через сутки наши войска зашли на машинах и транспортерах в село, дальше танки появились. Сразу заработал сельсовет, наш староста удрал на запад, его уже захватили в Западной Украине. У нас же сразу после освобождения были чекисты: они старосту прямо-таки вынюхали и забрали к себе. Из района в село приехали, председателя назначили нам; к счастью, хлеб весь не сгорел. Мы стали собирать снопы и молотилки, грузили на повозки и начали возить на лошадках, что остались. Кстати, осталось не так много лошадей, ведь сколько разной скотины, особенно коров, немцы угнали в Германию. Стада были по 500 штук, и где не успели угнать, там немецкий танк становился, и обязательно из крупнокалиберного пулемета всю скотину били.
Вскоре началась в селе мобилизация, наш год призывали два раза. В декабре 1943 г. вызвали, отправили на распределительный пункт, мы побыли там несколько дней, но тут дали отмашку: сказали, мол, что не будут нас брать, а то побьет немец сразу такой молодняк. И отпустили нас всех, из нашей деревни было 15 человек, мы назад вернулись. Во второй раз призвали в ноябре 1944 г., в военном билете записали 18-е число. Тогда медкомиссию проходили по-быстрому: всех годными признали, и направили нас сразу в Полтаву. А призвали много народу.
Там я попал на распределительный пункт, где мы были не больше суток; опять нас распределили и направили в Харьков поездом. Правда, дали в дорогу сухпаек, чай, сухари, консервы. Там мы побыли несколько дней снова на распределительном пункте, затем приехали «покупатели», и я попал в город Богодухов Харьковской области. Там я уже побыл, нас начали учить, до февраля 1945 г. готовили меня в пехоту. Я был прикреплен к 4-му истребительному батальону 52-го запасного стрелкового полка. Постоянно - практические занятия, гоняли в прямом смысле до потери сознания. Причем была не только строевая, но и ночные стрельбы, и марш-броски, и чего только не было.
Учили так, чтобы все от зубов отскакивало: честно признаюсь, некоторых инструкторов, если бы мне дали пистолет, то я и расстрелял бы сейчас. Был такой старший сержант Коноплев, самый настоящий кацап, с юга России; он был зверь для нас самый настоящий. Но, с другой стороны, он был очень предан своему делу: гонял нас, но не бестолково, а учил. Все требовал брать высоту, хочешь - не хочешь, а лезешь. И на тебе же - вещмешок, и снаряжение, а нам дали ПТР. Я носил его со своим бывшим соседом Матвеевым Павлом, поэтому, кроме занятия высоты, мы с ним еще как расчет постоянно выдвигались на учебную передовую, где нас учили по танкам бить. В конце сдавали экзамены какие-то. Помню, что по уставу сильно гоняли, требовали, чтобы все знали его, в конце военная присяга прошла. Надо добавить, что в войсках требования были не меньше, тогда много людей осуждал военный трибунал за то, что кто-то свои обязанности не выполнял.
После обучения нас направили за границу. Первый раз хотели взять нас на Балтику в Морфлот. Просидели мы в вагонах трое суток при полном боевом, уже, видимо, хотели нас на фронт отправлять, потом вдруг дали команду: «Отставить!» Выгрузили нас, приказ: «Идите по баракам» А бараки были деревянные и нетопленые: кто где примостился, и все. Побыли, опять сбор, полностью был сформирован эшелон из всего личного состава, и направили нас на Кишинев. Прибыли мы туда. Полковник, Герой Советского Союза, был начальником эшелона, и тут он дал слабину: не усмотрел. А т. к. ели мы плохо, то все ринулись на базар, похватали у местных бабушек продукты и потырили. Скандал разразился сильный, и двух старшин расстреляли.
Побыли мы там сутки, простояли на запасном пути, потом – раз! - и двинулся эшелон. И направили нас на Румынию в город Галац, расположенный на реке Дунай. Прибыли мы туда, выгрузились, и видим, как с фронта отправляют назад в Россию столько солдат. Тогда мы поняли, что старослужащих в тыл направляют, а нас, молодых, - на их место. Ну, посмотрели мы на такое дело, снова формирование, и я попал на пересыльный пункт 200-го артполка. В городе, хоть он и был уже освобожден, обстановка была напряженная: там на нас несколько раз нападали румыны и всякие предатели, мы спасались из казарм, как кто мог, паника… Через неделю приехал «покупатель» в звании капитана, объяснил нам, что мы зачисляемся в т. н. 53-ю команду. В итоге забрал нас ровно 53 человека в Болгарию. Побыли мы около суток на границе (наверное, определяли, кого куда направить), и меня с группой на паром посадили, на котором мы прибыли в Бухарест. Это был такой разбитый город, мы шли мимо разрушенных зданий, вокруг - одни завалы, и вдруг появилось чистое место. Тут нас пересчитали и отдали приказ: «От этого места - никуда ни шагу!» Мы сухари и консервы получили, покушали, ждем капитана; он вернулся через какое-то время, и мы в итоге переправились через реку на ту сторону, где погрузили нас в товарняк, и мы ночью прибыли в Софию. Опять нас там выгрузили, и после опять какую-то команду набирают и формируют. Снова в путь, уже много людей набралось из других мест, а не из нашей учебки. В итоге на поезде мы прибыли в город Пловдив, где нас наконец-то окончательно выгрузили и начали разбивать по командам.
Так я попал в тяжелую артиллерийскую бригаду полковника Пильшакова, в которой были и тяжелые крупнокалиберные орудия, и 120-мм и 160-мм минометы. Здесь капитан нам объявляет: «Сейчас я вас буду передавать другим офицерам». Пришли мы в бараки, там стоят бочки и рядом дрова лежат - специально, чтобы в бочках воду греть, тогда в бараках теплее будет. В конце концов нас разбили по взводам, сказали, что сейчас будем завтракать. Только поели, нам сразу, как вновь прибывшим, тряпки в руки, и стали мы пыль протирать и мыть орудия, потому что они в грязи, т. к. только-только прибыли с передовой. А мимо нашего расположения войска идут и идут, нескончаемый поток. Война еще шла, я спросил у старослужащего: «А что же дальше?» Мне отвечают: «Сейчас будут формировать вас в части».
Вскоре я попал в минометчики, числился «орудийным номером» и был подносчиком в расчете 160-мм миномета. Тем временем в Пловдиве собралось очень много различных войск, и тут, спасибо, повели нас в баню и помыли. А баня - такая интересная, с крестами, ну точно как церковь, очень красивая. Побыли немного в городе, потом собрали какую-то очередную комиссию и снова заключение выдали; специально приехали из штаба и всех назначили заново. Оказалось, что нас направили в недавно сформированный минометный полк. И направили нашу часть в город Пасаржик (ныне Павлоград) в Болгарию, отсюда разделили: мы попали на границу с Грецией. Интересно: с одной стороны - посты греков, с другой - наши. Там побыли немного, и отправили нас ближе к Польше, где снова начали группировать батальоны и полки, одни части направляли в Западную Украину, добивать бандеровцев. Сколько наших они там перебили… Я же попал на передовую и успел немного поучаствовать в боях: нас сначала направили поездом, потом - пешком через Болгарию в Австрию, а там вступили в боевые действия. Мы били по немецким позициям из миномета, но вот сражение для меня проходило как-то механически: заряжаешь мины, в случае артналета мы прятались, чтобы не побило. Немцы уже совсем несильно били, но мы все равно прятались: раз надо – значит, надо.
''- Как Вы встретили 9 мая 1945 г.?''
- Мы 8-го числа еще сражались, добивали какие-то части, и только после боев мы услышали, что то ли в полтора, то ли в 2 часа ночи кончилась война. Тут мы обрадовались: обнимали один другого и целовали, все радовались, что живые остались. Началось братание военных из различных частей, кстати, гражданские тоже радовались. Радостно у всех на сердце было.
''- В селе, в период оккупации, какие разговоры ходили?''
- Что уж скрывать, в первое время были сомнения, что немцев победим, но когда в 1941 г. отогнали их от Москвы, тогда уже появилась уверенность, что наши победят и отгонят немца из страны.
''- Кто определял цели для миномета - командир расчета или командир батареи?''
- Командир батареи определял цели в общем, а мне отдавал приказы командир расчета. Что он говорил, то я и делал. Все наши 4 миномета всегда били интенсивно, беглым огнем. Но только у подносчика и заряжающего работа было непростая: там ведь надо бросить мину так, чтобы она не разбилась в стволе, а то всех побьет в расчете.
''- Какое было отношение к партии, Сталину?''
- Все за Сталина шли в бой, это строго было.
''- С пленными немцами сталкивались?''
- Да, но мы не зловредничали, у нас уже было настроение благодушное. Некоторые смеялись: мол, фриц захотел Россию захватить, а получилось все наоборот, но только разговоры ходили, не более того. И даже когда они после войны работали как пленные и строили, все чисто было, никто не издевался над немцами. Потом была амнистия в 1948 г., их отпустили в Германию. Я сам видел, как грузины их в вагоны грузили и отправляли домой.
''- С мирным населением как складывались взаимоотношения?''
- Все чисто, проволочек и злоумышленности против них с нашей стороны не было. Да и вообще, болгары или румыны Советскую армию приветствовали, говорили, что мы освободили их, немцы же отмалчивались. Вот трофеи мы собирали и сдавали их в тыловые части, себе ничего не брали. Только из Австрии нам разрешили отправить посылку домой, но маловато я отправил. Мои же старшие братья поездами намного больше перевозили, старший брат был в Австрии ранен, и после войны там продолжал служить.
''- Как мылись, стирались?''
- Вши были, мы периодически мылись в бане, дустом посыпали рубашку и кальсоны, когда была возможность. Дустом и спасались.
''- Как кормили в войсках?''
- В запасных полках кормили очень плохо: всякие зеленые помидорчики, даже тарелка была картонная, и кружка такая же. Хлеба давали чуть-чуть, притом полусырого, в основном сухари. К счастью, мы с американцами заключили договор, и в войсках давали нам американские консервы, тушенку. Ее делили на порции, она была очень и очень вкусной, каждому по кусочку в войсках достанется, это уже что-то.
''- Женщины были в части?''
- Маловато, но были. Радистки, связистка с трубочкой бегала, в прачечной женщины работали; это специальные должности были для женского состава, согласно указанию министра обороны. Мы к ним относились с приветствием, и кто завязывал с ними близкие отношения, то командиры не мешали, а даже, наоборот, разрешали им жениться.
''- Деньги на руки получали?''
- Во время войны платили очень мало, но мы получали: мне лично 3 рубля 80 копеек на руки выдавали. Такие суммы получали, чтобы мыло или папирос купить. Я, к счастью, не курил, так что почти и не тратил.
''- С власовцами не сталкивались?''
- В стычках - такого не было, а пленных видел. Их после войны заставляли строить много. Мы к ним относились не хорошо и не плохо: к разным людям – по-разному.
''- К замполитам как относились?''
- Нормально, это такое дело, нужное. Они с солдатами всегда вежливо говорили. Были и строгие, были и не строгие. У нас замполит был из Москвы, младший лейтенант, нормальный человек. Вот с особистами я не сталкивался: их прямо обходил десятой дорогой, и лишнего не болтал, и других предупреждал. А то бывало такое, что другие - разговорчивые очень, он болтает и болтает. Потом смотрим: его забрали уже. И в нашем полку такое приключалось. Я бы так сказал, они склизкоязыких забирали.
''- Какое было у Вас личное оружие?''
- Винтовка, только в конце, уже на передовой карабин выдали. Было противотанковое ружье в учебке. Из карабина пришлось стрелять, били по отступающим немцам. И вот один раз мы вдвоем с напарником шли по лесу, за одним деревом посмотрели, вроде шевелится кто-то. Полезли туда, а там раненный немец лежит. Мы его забрали и сдали в медсанчасть.
После окончания войны нашу бригаду перебросили из Австрии (точнее, из Вены) в Болгарию. В конце концов мы приехали осенью 1947 г. в Грузию в город Чаулян, в 40 км от Тбилиси расположенный, там побыли в бараках в горах. Затем нас направили оттуда в город Ленинакан в Армении, мы расположились в большой крепости, я прослужил там до марта 1951 г., и только 23 марта я демобилизовался в Харьков на военный завод. Поработал я там, потом у меня мачеха была уже старенькая, надо ей помогать было; тогда я написал заявление, дирекция отпустила, и я прибыл в Сохино, где немного побыл, женился, потом в совхозе работал. В 1958 г. мой двоюродный брат, живший в Крыму, написал мне, чтобы я приехал. Тогда собрались мы всей семьей (у нас к тому времени было трое детей), приехали в Симферополь. Потом я попал в Межгорье, где мы организовывали рядом с поселком военные базы. Ближе к пенсии мне дали квартиру, и я попал в Зую. Хотя и после того я еще работал в Симферополе.
''Интервью и лит. обработка'' - '''Ю. Трифонов'''
Комментарии читателей Оставить комментарий