«Не о любви»

Лучше стараться не слышать, о чем воркуют парочки, прогуливаясь в парках или сидя на скамейках

''Возможна ли женщине мертвой хвала?''
''Она в отчужденье и силе,''
''Ее чужелюбая власть привела''
''К насильственной жаркой могиле.''

Осип Мандельштам

Сев писать эту статью, я хотел поставить совсем другой эпиграф. Из Пастернака: ''«Красавица моя, вся стать, Вся суть твоя мне по сердцу, Вся рвется музыкою стать, И вся на рифму просится».'' Но, уже написав, я увидел, что Пастернак безнадежно устарел в своем поэтическом отношении к женщине. В мужской компании не принято говорить о женщинах так. В мужской компании всех радуют народные афоризмы типа: «С умной женщиной можно говорить обо всем, а с красивой этим всем приятно заниматься». Этот прекрасный образец мужской шутки «о бабах» я обнаружил на каком-то поисковике в разделе «Афоризм дня». И сразу подумал, что мужики все еще тешат себя надеждой, что они могут выбирать и еще шутить по этому поводу. А потом подумал, что пошлость заполонила наши умы дальше некуда. А еще позже появилась мысль, что, если бы мне сейчас пришлось искать свою любовь, я просто не знал бы где…

Лучше стараться не слышать, о чем воркуют парочки, прогуливаясь в парках или сидя на скамейках. «Эта гребаная коза трах-тах-тах, понял, типа мне говорит…» - слышится девичий голос. Слабая половина уверенно берет инициативу в свои руки. Теперь уже девушка первая домогается своего избранника, прилюдно, с жадностью лобызает его, обжимает и мнет, как будто проверяет на прочность. А если кто-нибудь ненароком заденет ее, она обложит обидчика трехэтажной речевой конструкцией, которой позавидовал бы любой зэк.

Я хотел поговорить сегодня о любви, а сбиваюсь совсем на другое – на лагерную составляющую нашего общежития. Потому что вдруг понял, что лагерная лексика, лагерная психология и мораль проникли во все сферы нашей жизни – и в любовь тоже. Вот стою я в очереди в кассу консерватории, и передо мной прекрасная девушка – тонкие черты, нежные глаза, возвышенное выражение лица... Я уже начинаю с тоской думать: вот, еще одна несбывшаяся мечта, и куда они потом исчезают, эти прекрасные, нежные, всепонимающие, несущие в себе красоту и истину?.. И тут красавица моя подходит к окошечку и на просьбу божьего одуванчика-кассирши поискать деньги помельче вдруг хриплым базарным голосом рявкает ей: «Женщина! Ну нет у меня помельче, не-ет! Не ясно, что ли, сказала!»

Варлаам Шаламов, сидевший не один десяток лет в лагерях на Колыме, писал в своих «Колымских рассказах»: ''«Все, что было дорогим, растоптано в прах, цивилизация и культура слетают с человека в самый короткий срок, исчисляемый неделями»''. Это происходит с нормальными людьми в лагере под воздействием «блатняков». Не потому, что все слабаки, а потому, что основным аргументом в любом споре в лагере является «зуботычина» или нож, правда на стороне сильного и беспринципного, а значит – блатняка. Что здесь делать обычному человеку? Он вынужден принять правила игры, соглашаться, поддакивать. ''«Он спешит украсить свою речь блатными словечками - без этих блатных словечек не остался ни один человек мужского или женского пола, заключенный или вольный, побывавший на Колыме.''

''Слова эти — отрава, яд, влезающий в душу человека, и именно с овладения блатным диалектом и начинается сближение фраера с блатным миром.»''

Не правда ли, как сблизился наш «фраерский» мир с блатным? Хотя не все в этом мире решают свои проблемы «зуботычинами», «стволами», ножами, блатняки пока еще не повсеместно правят балом. Почему же мы пускаем в себя этот «яд», «отраву»? Возможно, скажет кто-то, потому, что наш мир не структурирован, в нем все перемешано, блатняки живут среди нас, распространяя отраву. Однако это смешно – мы учимся вести себя по-лагерному не от блатняков, а друг от друга. Юноши – от родителей и приятелей, девушки от подруг и друзей, взрослые... От кого учатся взрослые?

В моем подростковом возрасте мир делился на две части: один – мир дома, семьи, нормальных ценностей, общечеловеческой морали. Мне там было тепло и уютно, и когда я туда возвращался из второго мира, мне хотелось принять душ. Потому что второй мир – это был дворовый полублатной мир. Там правила сила, там были паханы и шестерки, заточки, ножи, каждодневные унижения, жестокость, глумление над всем, что есть светлого, чистого в жизни, там я научился выживать. И, как Шаламов, вернувшийся из заключения, я мог сказать, вырвавшись однажды из этого мира: ''«Возвращаясь на волю, он видит, что он не только не вырос за время лагеря, но что интересы его сузились, стали бедными и грубыми.''

''Моральные барьеры отодвинулись куда-то в сторону.''
''Оказывается, можно делать подлости и все же жить.''
''Можно лгать — и жить.''
''Можно обещать — и не исполнять обещаний и все-таки жить.''
''Можно пропить деньги товарища.''
''Можно выпрашивать милостыню и жить! Попрошайничать и жить!''
''Оказывается, человек, совершивший подлость, не умирает».''

Мне пришлось очень сильно себя ломать, чтобы вытравить этот дух, но до сих пор, когда меня прижимает жизнь и я на автомате цежу сквозь зубы ругательства, меня передергивает, как будто это не я выругался, а наш дворовый Баран или какой-нибудь Веня Сопливый.

А когда я слышу, как молодая девушка, еще минуту назад задумчиво скользящая глазами по консерваторской афише, а потом с этими же, но белыми от невыразимой злобы глазами посылает вдаль старушку-кассиршу, мне не хочется жить.

Взрослые учатся так вести себя от себя самих, пытаясь показать, что за ними сила, компенсировать тайную неуверенность и страх, свое бесправие в своей стране.

И мне не хочется писать о любви. Какая может быть любовь в лагере? Для этого есть другое название.

Да и девушки прекрасные все куда-то исчезают…