«Паяцы» преодолели «младенческую» болезнь оперы (рецензия Сергея Соседова)

Московский музыкальный театр «ГЕЛИКОН-ОПЕРА» под руководством Дмитрия Бертмана завершил свой очередной сезон премьерой

Ею стала опера Руджеро Леонкавалло «Паяцы» в постановке молодого, но уже известного оперного режиссера Дмитрия Белянушкина.

Как известно, классическая опера как искусство давно переживает кризис: старые, «вечные» темы сюжетов приелись и неактуальны, а маниакальное стремление певцов к вокальной безупречности и внешней лакированности отодвигает на десятый план актерскую достоверность образа, разрушая таким образом единство оперы как музыкально-драматического искусства. То есть вокально-музыкальная составляющая есть, а вот именно драматического начала недостает (какая уж там игра, если главное – петуха не дать!) Это извечная, младенческая «болезнь» оперы, связанная в первую очередь с тем, что все великие итальянские шедевры в этом жанре были написаны задолго до создания Станиславским своей знаменитой системы, в корне изменившей не только лицо, но и сами основы, эстетику театра, положившей начало театру как великому, самостоятельному искусству. Кстати, во многом именно из желания преодолеть эту врожденную условность оперы и возникают то там, то сям по всему миру эти бесконечные попытки ее осовременивания, «нового прочтения» и т.д. И надо признать, чаще всего эти усилия бывают тщетными или чересчур рьяными и справедливо возмущают консервативно настроенную публику.

Новая постановка оперы Леонкавалло «Паяцы» в «Геликон-опере – явное исключение из этого правила. Режиссеру удалось превратить рафинированных оперных певцов в поющих оперных актеров, а это огромная, с потом и кровью, работа. Как результат – опера на сцене смотрится живо, драматично, увлекательно. Актеры не боятся выглядеть нелепо, некрасиво, эксцентрично, если того требует драматургия спектакля. Безусловно, здесь на режиссера и актеров работает сам сюжет оперы – это тема переплетения театра и жизни, синтез актерских и человеческих страстей, то есть, как поется в умной песне, если «жизнь – большая сцена, сцена – маленькая жизнь». Перед нами проходит и сценическое, и закулисное бытие провинциальных актеров с их любовными страстями и интригами, и подчас неясно, где кончается игра и начинается реальная жизнь. По форме «Паяцы» – это «спектакль в спектакле».

…Артистка небольшого театра на колесах Недда, жена хозяина труппы Канио, влюбляется на гастролях в Сильвио – актера местного театра. Канио страшно ревнует. Масла в огонь подливает отвергнутый ухажер Недды – нескладный паяц Тонио, который руками Канио решает отомстить Недде. Во время вечернего представления итальянской комедии масок Недда в роли Коломбины признается в любви к Арлекину (Беппо), а Канио, играя одного из паяцев, принимает эти слова как измену собственной жены. Внезапно выйдя из роли, он в порыве ярости убивает Недду, а затем и ее настоящего любовника Сильвио, который в потрясении выбегает к сцене из зрительного зала. «Комедия окончена!» – победно восклицает Тонио. Такова фабула всем известной оперы.

Нет ни одного крупного или даже среднего оперного театра в мире, который более чем за 120 лет со дня создания «Паяцев» не включил бы в свой репертуар эту популярную и в высшем смысле мелодичную и услаждающую слух оперу! И, конечно, в XXI веке нельзя уже ставить так, как в девятнадцатом и даже в двадцатом. Никто не спорит, во всем должна быть мера и вкус, и то, что впечатлит одних, не понравится другим. Но, надо признать, Дмитрию Белянушкину удалось без видимых художественных потерь пройти по тонкой грани академизма и современности.

Так, важной находкой стало решение перенести действие оперы из глухой итальянской деревушки в репетиционный класс современного городского театра, подчеркивая тем самым, что тема спектакля вне времени и пространства и актуальна для любого актерского сообщества. Исполнительницы партии Недды (в разных составах – Ольга Толкмит и Анна Пегова) во время пения периодически вращают хула-хуп, и это выглядит очень забавно и вместе с тем зрелищно. В другом эпизоде певицы поют лежа на сцене, при этом их вокальное мастерство страдает мало (или для кого-то пусть даже много!), но постановочно это выглядит весьма эффектно и выигрышно. А идеальное пение (с точки зрения всех канонов бельканто) можно послушать и на пластинке.

Кстати, очень талантлива и прекрасно сбалансирована в плане вокала и актерского мастерства игра исполнителей роли Канио – Виталия Серебрякова и Вадима Заплечного. Образ самовлюбленного ревнивца оба они рисуют вдохновенно, выпукло, хотя и по-разному, но с видимым удовольствием и самоотдачей. У Серебрякова Канио чуть надломленный, надрывный, ранимый, у Заплечного – более романтичный, звенящий, воздушный. Очень убедителен и Алексей Дедов в образе Тонио. Актерски довольно сложная роль (Тонио смешон, но при этом страшен и уродлив), однако актер смело бросается в омут раздирающих душу героя противоречивых чувств – он то назидает, то кривляется, то мечет громы и молнии, то злорадствует.

Свою вокально-актерскую краску вносят и исполнители роли любовника Сильвио – Алексей Исаев и Константин Бржинский. Сильвио – открытый, наивный, где-то восторженный, но глуповатый, а потому несчастный герой. Еще более чудаковат и эксцентричен Беппо (Игорь Морозов и Василий Ефимов). Здесь уже, конечно, сплошная клоунада и цирк. Важно отметить, что у каждого актера в спектакле – свой рисунок роли, своя партитура и свой «градус». И это тоже заслуга режиссера. Канио никогда не спутаешь с Тонио, Сильвио – с Беппо, а Недда есть Недда.

Один из сильных ходов постановки – костюмное решение для актеров массовки, изображавших «театральную труппу»: толпу зевак, влюбленных, рабочих, крестьян, юродивых и пр. «Толпа» была выдержана в мягких серо-розовых тонах и очень эффектно оттеняла основных персонажей, став своего рода движущейся живой декорацией. Причем костюмы были – как бы это сказать? – вроде современные, а вроде и нет; скорее, они были старомодными, в духе советской моды 60-х – 70-х годов, и выглядело это безумно уместно, вкусно и стильно (ну, не воскрешать же итальянские костюмы конца XIX века!) Браво художнику-костюмеру Марии Чернышевой!

Что касается артистов хора (певших в массовке), то на одном спектакле была легкая неразбериха, суетность и «курятник», зато в другом все было четко, внятно и слаженно. Прекрасно звучал и оркестр театра под руководством Евгения Бражника. В целом очень чистое и нюансированное прочтение гениальной партитуры Леонкавалло, однако известный дирижер из Ханты-Мансийска Антон Яковлев в приватной беседе со мной заявил, что его опытное ухо иногда различало фальшь в игре туб и валторн. Ну, вероятно, это совсем уж «цеховые», сугубо профессиональные придирки. Как говорится, от ошибок никто не застрахован и нет предела совершенству.

И еще. Вероятно, некоторых эстетствующих (и излишне целомудренных) зрителей покоробит несколько неожиданная сцена насилия Недды паяцем Тонио из первого акта. Да, довольно откровенно, может быть, чуть вульгарновато, но совсем не криминально, а главное, не пОшло. Вспомним, ведь изначально же сказано, что «театр» в спектакле неразрывно связан с бытовой жизнью актеров – таких же людей, как мы! Так почему же мы должны уходить от «неудобных» тем и сцен и прятать головы, как страусы, в песок? Не забудем также, что постановщик спектакля – мужчина, и он имеет право на свою художественную интерпретацию той или иной мизансцены. К сожалению, многие критики, да и консервативная часть публики, еще находятся в плену застарелых представлений об опере как о стационарном, неразвивающемся и раз и навсегда «застывшем в окаменении» искусстве.

А с другой стороны – пусть говорят! Пусть говорят все и всё, что хотят. Ведь о чем-то пустом никто распыляться не будет. Значит, новый спектакль взволновал, и театр может гордиться своей работой.

P.S. Кстати, к опере «Паяцы» театр «Геликон-опера» обращается уже в третий раз. В 1992 году ее поставил Дмитрий Бертман, а в 1999-м – Константин Балакин.