Г.Д. Дайнеко: «Я держал оборону 12 часов»
''- Григорий Дмитриевич, где Вы родились?''
– Здесь, в селе Большие Щербиничи Орловской области. До войны окончил 5 классов. А потом пришли немцы. Освободили нас 17 сентября 1943 г.
''- Вас призвали в армию?''
– Меня не призывали. Я добровольцем пошел. Пошел с друзьями в Злынковский военкомат, вчетвером. Трое не вернулись (сдерживает слезы). Нам было по 17 лет. У нас и повесток не было, мы пришли, упросили, вот так.
''- Куда Вы попали, в учебный полк?''
– Когда забрали нас, 30 декабря, повестки дал нам в военкомате полковник, попали в Брянск. Потом попали в небольшой городок под Тулой, Белов. Боеприпасы две недели разгружали, в лесу был склад, на вагоны грузили. Питания никакого не было. Ходили на станцию в Белов, капусту воровали и ели. Оттуда в Брянск приехали, из Брянска – в Мелекес, Ульяновская область. Там нас тренировали, винтовку изучали, да и все.
''- А пулемет изучали?''
– А я пулеметчик и есть. Пулемет «максим». Я был в пулеметной роте. В апреле 1944 г. – под Ржев. Нас везли на Южный фронт, из Тамбова повернули на Москву – и сюда, под Ржев. Разгрузились в Ржеве. Он три раза из рук в руки переходил. Груды камня лежали, трубы печной нигде не было. Там нас покормили и пошли мы пешком, километров 20 отошли. Не доведя километров 6 до фронта, нас остановили, дали сухой паек. 1,2 кг хлеба, «поправляли» нас (смеется). Побыли неделю, а потом – по подразделениям. Сначала попал в стрелковую роту. Взял меня командир взвода посыльным.
''- Не помните фамилию взводного?''
– Забыл, не буду обманывать.
''- Часто они менялись?''
– Так он со мной шел (смеется). Три дня побыли в траншеях, и пускают нашу роту в разведку боем. Представляешь что это такое, а?! На верную смерть! Потому что нужно было узнать огневые точки противника.
''- Вы ночью пошли или днем?''
– Днем. Наши сделали артналет, и мы пошли. Командир взвода потерял ракетницу, а нужно дать красную ракету, чтобы перенесли огонь на вторую траншею. А мы подошли метров 50 к немецкой траншее, и снаряды наши рвутся. Командир взвода посылает меня на исходный рубеж к командиру роты. Я прибежал и сказал. Командир роты взял бы, да и выстрелил, и все в порядке.
А он мне вручил ракетницу; я вернулся, смотрю – снаряды рвутся около наших людей, и я ракету сам... И сразу огонь перенесли, мгновенно. Пока я добежал до траншеи, хлопцы уже очистили траншею, прорвали. Я уже не попал к своему взводу, и какой-то другой младший лейтенант; с ним 6 человек рядовых, пулемет ручной Дегтярева… И пошли мы с ним, а как оказались мы в тылу у немцев я не знаю, не скажу. Идем по лесу через делянку, навстречу – три офицера с овчаркой. Они овчарку на нас послали, мы ее сняли из автомата. Они – в блиндаж и в тыл побежали, в лес. Мы выскочили на лужок, по ним ударили. Да куда там: мелькнет голова, да и все. Пошли мы дальше в лес. Офицер увидел пучок проводов связи и послал меня за саперной лопаткой, чтобы перерубить связь. Я пошел, а по мне выстрелили. Я вернулся и доложил: так и так. Пошли все вместе, пришли к линии связи, а там двуколка, и два связиста сматывают провод. Одного мы убили и коня убили, а другой убежал в лес.
Стали возвращаться и столкнулись с группой немцев, человек 20, а мы – вшестером. Они руки подняли, сдались. Одного направили, он повел их в тыл. «Катюша» заиграла на нашей стороне, клубы пыли поднялись, мы обрадовались. А на этой сопке, где мы ходили, это же тыл, и «катюша» по нам ударила, остался один офицер да я. А тех хлопцев – кого убило, кого ранило. Он мне: «Ну, пойдем дальше». Немцы палатки побросали и все в них, а мы идем. Спустились вниз, ручеек бежит, как наша Птунка (метра 2-3 шириной), и машина легковая горит ихняя. Стали на бугор подниматься, по нам – из пулемета. А валуны были – со стол и больше, мы – за валуны в кювет. По нам перестали стрелять, немец сматывает удочки, это заслон-отряд был, и ушли они. Мы пошли дальше, и подошли к озеру, небольшому, с обрывистыми берегами. Они там выкопали укрытия для коней, замаскировали все.
«Вот мы и дошли, 7 километров, – сказал офицер. – Чтобы нам их артиллерию сорвать, нам надо пройти 7 километров; давай теперь будем ждать своих». Откуда мы пришли, стрельба слышна. Потом – в колонну и вперед, мы во втором эшелоне шли, вперед других пустили. Шли суток трое, остановили нас возле немецкой траншеи. Там место песчаное, и они траншею заранее укрепили жердочками. Мы здесь сосредоточились и отсюда должны были пойти на рубеж в наступление. Мы пошли вечером, к дзоту, расположенному на сопке возле железной дороги. Перешли железную дорогу – и пулемет по нам. Но сопка крутая, и он нас не задевал, пули выше шли. Я днем разглядел, можно было гранату кинуть и все, а мы отступили за насыпь железной дороги, за будкой обходчика оказался командир взвода. А от меня справа, метров 15, озеро, большое, более километра; дома видны с железными крышами. Командир взвода часов в 12 приказал мне: «Дайнеко, продай воды». Я поднялся и пошел, шагов пять сделал из-за будки, и меня в ногу ранило. Он порвал на мне рубашку, перевязал и говорит: «Знаешь что, вылезай отсюда». Я говорю: «Еще воевать пойду». Он говорит: «Это тебя первый раз ранило?» Я говорю: «Да». Он засмеялся. А спать хочу – умираю: трое суток шли, не давали немцам остановиться. Когда не даешь остановиться, меньше потерь. Я в кювет, проспал часа два, и меня будят. Ногу мою раздуло уже.
«Ну, Дайнеко, хочешь – у немца оставайся, нет – выходи отсюда». А это 16 июня. Я за сарай вылез, кто ж у немцев останется? Там 4 бойца. Раньше чистые пары были под рожь: перед посевом вспашут, а до пахоты ходит скот. А потом вторично перепахивают и сеют рожь, удобрений раньше не было. «Толока» называли это место. Один полез, другой – ранен, и назад, метров 20 до ржи, уже выколосившаяся рожь. Моя очередь… Я – больную ногу на здоровую и по-пластунски пополз. На середину выполз, около головы – разрывной пулей, у меня и шрам есть, с левой стороны царапнуло. Я руки раскинул, как убитый, полежал, не стреляют по мне. Зубы стиснул и кинулся в рожь. Дошел изо ржи на исходный рубеж, палку выломал, там ров был и один орешник. Дошел до командира роты, и говорю, что дальше идти не могу. Подъехал санбатальон и повезли меня.
''- Вы выходили с оружием?''
– А указ - не бросать! Я командиру роты отдал, оно мне не надо уже было.
''- Помните, что было у Вас из обмундирования и экипировки?''
– Лопатка была, каска была, но я ее не носил никогда. Только пройду – и выбрасывал ее в кювет. А станковый пулемет как ты будешь тягать? Он 64 кг весит. Законно около станкача должно быть 7 человек, как около пушки. 64 без воды весит станкач, и 3 литра воды заливаешь. Тело (24 кг) несет наводчик, первый номер, на станок (32 кг) надо два человека, и свое личное оружие надо нести. Щит - 8 кг, добавляй еще коробку 250 патронов – 10 кг одна лента.
''- Часто были задержки при стрельбе?''
– Нет, у меня был исправный все время. Ни разу не подвел. И на зенитную установку ставил, так положено 4,5 кг натягивать пружину, а у меня было 3,5, и на зенитной работал. Ленты сами набивали, она парусиновая (брезентовая) была. Это сейчас металлические пошли, у немца тоже были металлические.
''- Трофейным оружием пользовались?''
– Нет, не приходилось. Трофейным оружием я только коз стрелял уже после войны, там, в Германии. Хватало у нас всего.
''- Куда после ранения попали?''
– Сперва в медсанбате обработали, потом в полевом госпитале неделю или полторы полежал, американские палатки – как бараки, двустенные. Потом – в санпоезд и в Великие Луки меня, там лежал.
''- Как лечили Вас?''
– Перевязки делали, уколы не делали, зеленкой обрабатывали. Потом меня в выздоравливающую команду выписали, в 18 км от Великих Лук – деревня Денисовка. Норма на троих – 3 кубометра дров заготовить для госпиталя. Потом послали меня с медсестрой в Латвию, в Мадонн. Там мы место подобрали, в госпиталь обратно приехали, и меня на фронт, обратно.
''- В какую часть Вы вернулись?''
– 171-я дивизия, отвоевал в ней всю войну. Считали дезертиром меня, из военкомата домой приезжали. Мы попали после госпиталя в запасной полк, да не в свою дивизию, даже не в 3-ю Ударную армию. Мы с одним офицером взяли и убежали. Он знал, где стоит наш запасной полк.
Оттуда меня командир полка взял посыльным. Вечером пришел, на довольствие меня не поставили, а утром в наступление пошли. Кормежки у меня нет, так я с разведчиками давай ходить. Два раза сходил, он взял, меня выгнал от себя. Просился к разведчикам, да не пустил. Через две недели встречает на марше, а у меня уже звание младшего сержанта. Спрашивает: «Дайнеко, чего ты не хотел у меня служить?» А я уже в пулеметную роту попал и все время уже с пулеметом «максим». Было время, что и был командиром взвода пулеметного.
В Латвии воевали мы, болота там – господи мой! Пошли в наступление на поселок, два дома, там – «столыпинские хутора». Захватили, он – в контратаку, наша стрелковая рота, куда я придан был, влево отошла. Я контратаку отбил, ночь просидел. Утром в кустах встретил начальника штаба Шаталина, нашего 380-го полка. Я ему доложил. Он мне указал, где моя рота, на сопке, и говорит: «Из кустов не вылезайте, кустами идите!» Идем, а там выкопана канава для осушки полей, и видим: писарь наш лежит, на мину наступил. Он нас предупредил, мы стали приглядываться – и прошли, не взорвались. Вот так два раза по минному полю приходилось ходить. Пришли на сопку и залегли. Другое подразделение начало по полю наступать, а мы на сопке лежим. Ниже нас, за ровиком, пулемет немецкий заработал и положил нашу пехоту. А мне отсюда хорошо стрелять. И я его заглушил, этот пулемет, ранил пулеметчика. Те хлопцы поднялись, что наступали, и взяли трех офицеров и пулеметчика. Мне приходилось не раз давить пулеметы: я – за щитом, а они – без щита на двух ножках, как наш «дегтярев».
Вышли мы на берег Балтийского моря. Вклинились на 120 км, а шириной – 30 км. Но поезд наш заходил сюда и боеприпасы привозил. Мы западней Риги вышли, к городку на букву «Д»… забыл.
Наша дивизия была прорывная, сибирская. Оттуда нас снимают, и под Варшаву. Тут пополнение получили мы – молдаван – и пошли в наступление. Нашу дивизию пускают отрезать Померанскую группировку. Это – самая большая группировка в Отечественной войне. Обратно вышли на берег Балтийского моря на Приморскую косу, раньше Курской называлась. 90 км выходит в море. Она небольшая, шириной метров 800-1000. На этой косе – город-порт Пилау. Пошли в наступление, а лесной бой ведется на близком расстоянии. Немцы выстроили укрепления: противотанковый ров, проволочные заграждения, завалы, траншея, и за траншеей – еще много ячеек. Я уже был там командиром взвода, у меня было три станкача, а в роте 12 станкачей - 4 взвода.
Пошли в наступление, слева от меня одно отделение вырвалось вперед и ворвалось в траншею. Дивизию засунули туда; туда надо было один батальон, и пошло бы дело, а от больших успехов головокружение у начальства получилось. И один не хочет наступать, голову терять, и другой. Один старший лейтенант ко мне подбежал: «Что ты тут стоишь? Надо вперед идти!» Я ответил: «Если не знаешь тактики пулеметной, то иди-ка ты подальше отсюда». Хлопцы мои сразу его окружили, он развернулся и пошел. В третий раз пошли в наступление, а они – в контратаку, и дивизия моя побежала, а я остался со своими пулеметами. Я отбил контратаку и держал 12 часов оборону. Часов в 10 вечера подходит батальон другой части, не нашей дивизии. Я выскочил навстречу, окликнул, подошел ко мне майор. Он говорит: «Разведи-ка моих солдат, как вы оборону занимали». Я показал, по сопке оно видно, уже и окопы были. Майор говорит: «А теперь можешь идти, ваша дивизия за 12 км стоит». Я пошел, километра 4 прошел, а это же море, туман, лес. А в тылу немцы могут встретиться. Я остановил своих хлопцев и решил отдыхать, а на рассвете – снова идти. Куда мы в ночи пойдем, не видно ничего… Своих предупредил: «Знайте, в тылу могут быть немцы, на часах стоишь, не можешь, дремлешь, – буди любого. Но не спать! Надо – и меня будите, не стесняйтесь». Выходим из леса – дивизия наша построена. Командир дивизии: «Откуда вы?!» Отвечаю: «Оттуда, так и так». Так он нас посадил на танки, и мы поехали. А дивизия шла на Одер пешком, километров 260, наверное. Так мы там с танкистами отдохнули, отъелись.
Кюстринский плацдарм на Одере, от него 60 км до Берлина. Вот здесь мы наступали, прорыв делали. По 12 человек на лодку при полном боевом – и вперед. Прожектора включили, вся техника заревела, и пошел бой. А там уже был плацдарм нашими немного захвачен. И пошли мы в Берлин. На речке Шпрее у меня пулеметчика Гришанова, молодого, 1926 г. р. - убило, хороший паренек был. А по Берлину шли – и что? По улице не ткнись. На каждом перекрестке хоть колпак металлический с пулеметом, хоть танк закопан, из чердаков фаустники бьют. Пробивали в стенах домов проходы и шли, дом за домом. И мы прошли, Рейхстаг миновали, северней шли. Жуков нас с тыла повернул, и с тыла наш батальон Самсонова зашел в Рейхстаг.
Тут у меня все командиры записаны (у Григория Дмитриевича есть памятная книжка ветерана 171-й дивизии, в которой указаны адреса многих людей, о которых он рассказывал, и его тоже. В этой книге, кроме адресов ветеранов дивизии, есть описание ее боевого пути).
А в Москве будешь, так в 636-й школе, кажется, есть памятный уголок комбата Самсонова. А в Ленинград почему меня вызывали? Потому что было 200 студентов горного института, а в живых осталось четверо; потому что прорывная дивизия была. Но они уже были доцентами… Так я два раза был в Ленинграде, два раза в Киеве – в кино «Я живу тобою, Родина!» фотографировали.
А вот в Рейхстаге мы были трое суток. Снизу немцы и сверху. 1537 человек сдалось. Нас вышло человек 50 или 60, а человек 120 зашло. И надо было биться, и боеприпасы были на исходе. Командир армии генерал Кузнецов командиру дивизии по политической части приказал направить в Рейхстаг 13 бойцов с боеприпасами. Ни один не дошел. Этого полковника ранило, так ему присвоили Героя Советского Союза. Когда мы наступали к Рейхстагу, перед ним был ров, залит фекалиями. Глубина - с головой, шириной метра 4. Мы нашли бревно, двоих послали сперва, Савенко Григория и Еременко Мишу. У меня есть книга «До стен Рейхстага», где они с комбатом сидят, герои наши. И они поставили флажок на колонну: мол, наши вот уже где, и сидеть там не надо, двигайтесь сюда, через этот ров. В пробоину залетели первые, паники там наделали. Потом молодой парень, из химвзвода или отделения при полку, с огнеметом залетел. Мы первый этаж заняли, а со второго их огнеметом выжгли наверх. Второй этаж был как нейтральная зона. Потушили пожар, а ни воды, ни еды не было трое суток, и пополнения боеприпасов не было…
Так вот, я ездил на съезды на эти, и скажу: начальство наше – жадное на награды. Кто был в Рейхстаге, тот достоин Героя, каждый. Ни у кого не было и мысли сдаться в плен… Так вот, послали нашего комбата с документами и Еременко и Савенко, которые ставили знамя. Он, москвич, встретился с 150-й дивизией - Егоров, Кантария… Тоже их как ходоков послали. Они – из дивизионной разведки, но они после нас в Рейхстаг пришли!
А в то время разве можно было поставить на Рейхстаг флаг? Поставили уже, когда сдались люди. А вот первый флаг наши поставили. И вот подпоили нашего комбата, он разлегся спать, они папку цап и в туалет. Он проснулся, давай спрашивать, так Кантария к нему драться кинулся. Только в 1957 году присвоили нашим. И Жуков, и все знали, что кроме наших, никого не было впереди. В 1957 году присвоили комбату нашему и им Героев.
''- Попадались власовцы?''
– А как же, одного власовца мы в плен взяли, в лесу. Слава Богу, нашу роту пулеметную пустили по лесам. Основной полк шел по трассе, а мы – по проселочной дороге, и там его в лесу поймали. Так он, молодец, километров 10 или более тянул мне станковый пулемет. А вышли на трассу, а там уже были офицеры такие, что семьи погибшие у них... Ударил один его. Потом – в карман, а он – власовец; офицер пистолет вынимает, и пулю прямо в лоб. И дальше пошли. Так вот за это спасибо, что помог пулемет тянуть.
''- А Вы знали, что он – власовец? Он по-русски говорил?''
– Сперва – нет, он по-немецки говорил, потом полезли в карман, а он командир отряда был власовского. Его расстреляли и дальше пошли.
''- Какое было у Вас личное оружие?''
– Карабин, еще и пулемет вдобавок.
''- Гранаты применять приходилось?''
– Нам всегда противотанковые гранаты давали. Применять не приходилось, обманывать не буду.
''- Как Вы считаете, авиация наша хорошо действовала?''
–Только авиация нас в Латвии и выручала. Шли только по дорогам, кругом – болота, технику не пустишь, а дороги все обстреливаются. Бьешься день, то 1,5 км продвинешься, то 3, все грудью надо было брать.
''- Отступать приходилось?''
– За всю жизнь я не отступал, а вот дивизии пришлось побегать.
''- За отбитую контратаку на косе Балтийского моря в Польше чем Вас наградили, кроме того, что довезли на танке 200 км?''
– Дали орден Славы третьей степени.
''- А еще какие у Вас награды боевые?''
– Еще медаль «За отвагу», за первый бой получил, когда ранило. Потом орден Славы я получил, потом медаль «За освобождение Варшавы» (самая красивая медаль, но я ее испортил), и за Берлин. В военкомате все записано.
''- Когда демобилизовались?''
– 4 апреля 1946 года уже был дома. А мой призыв до 1950 г. служил. Мне дали инвалидность 3-й группы. Отцу платили 8,5 руб. (тоже инвалид 3-й группы, глаз выбили), а мне 17 руб.; я сержантом пришел домой в деревню. Учился на колесника - колеса могу делать для телег. В военный билет записывают мою квалификацию, а ни плотника, ни столяра не записывают.
''- Что с наградами получилось, расскажите?''
– Научился трубки паять в трактор. Длинная трубка в тракторе идет от бака до насоса. Около головки трубка лопнет, и солярка течет, я за нее и в кузню. В медалях в колодках фольга хорошая, медная, красная медь. Фольгой паяются трубки: в горн, буры подогрел - запаяю, и поехал далее. Зато первое место взял по области. Так награды пошли в дело, поднимал сельское хозяйство. Даже ее награду туда (показывает на жену). У нее тоже была награда – «За победу над Германией», за доблестный труд.
''- Расскажите про бои в городе? Как танки вас поддерживали?''
– А как же, в Берлине поддерживали хорошо. Я когда ехал домой, так одно место видел. В небольшом сосняке высотой метра 3-4 насчитал перед немецкой траншеей 93 танка наших! Один наш танк Т-34 и их «фердинанд» на сопке стояли – друг друга уничтожили и стояли напротив.
''- У Вас в части воевали солдаты разных национальностей. Были какие-то трудности с этим, как сейчас?''
– Да нет! Все друзьями были, друг за друга держались, выручали.
''- У вас были случаи, что забирали в особый отдел за анекдоты или еще за что?''
– У нас этого не было. Это в мирное время – стукачи...
''- Когда воевали на побережье Балтийского моря, не применяли ли немецкие войска морскую пехоту?''
– Нет, там части - обыкновенная пехота. Они там прорвались и один наш батальон ножами вырезали. Захватили нашу артиллерию и начали нашими снарядами по нам бить. Нас бросили на этот прорыв. Построились немцы в колонну по четыре, пулемет их режет, а они идут. Боеприпасы у них кончились. Смелые они, воинственный народ… Кто еще начинает войну? Это была психическая атака. Я сам лично не видел, нас на подкрепление кинули, а трупы видел. Но и в плен они сдавались, смерть каждому страшна. Всякие были, и коммунисты были немцы, вот так.
Был такой случай на Приморской косе. Встретились мне два наших офицера, один – полковник, а другой – майор. Плащ немецкий у одного, и я их заподозрил. Из тыла могли два командира немецких к своим идти. Я у Рабиновича, комсорга, спрашивал: «Наших не посылали на переговоры?» Он ответил, что не знает, наверное, не посылали. Я ему сказал, что, наверное, немцы проходили через нас и обманули: полковник хорошо по-русски говорил, а майор молчал. Когда отрезали Померанскую группировку, в тылу у нас много немцев осталось.
''- Вы в начале разговора упоминали, что ходили в разведку. Расскажите.''
– Ночью ходили за языком, удачно. Я просился, не пустили меня в разведку. С одним разведчиком, он сибиряк, уже в Киеве встретился, он, правда, тоже инвалид войны, ранен был…
Наша дивизия брала Старую Руссу под Ленинградом, а сперва ее кинули под Москву, на Валдайские высоты, когда сформировали на Урале. Она и Киев держала 72 дня. После взятия Киева, через два месяца, вынесли знамя к своим. Ее сперва сформировали в Житомире. Два человека раненых, участвовавших в обороне Киева, после войны нашлись, а кто вынес знамя, неизвестно.
''- Про оккупацию что-нибудь вспомните?''
– У нас немцы не стояли, в селе Малые Щербиничи в школе стояли. Один немец и полицаи. Мадьяры приезжали, партизан гоняли. Приехали, а мы втроем – в лес, в партизаны. Брат жены, меньший брат Сафонового (односельчанин) и я. А отец был на мельнице и увидел, да вернул нас. Мы в партизаны шли, знали, где они, мы там сенокос косили…
''Интервью и лит. обработка - '' '''С.Бачегов'''
Комментарии читателей Оставить комментарий